Четверг, 21 11 2019
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Раушан Буркитбаева-Нукенова. Избранное

Раушан Буркитбаева-Нукенова - известная современная казахская поэтесса и писатель-прозаик.

Её книги пользуются неизменным успехом в разных странах мира. "Тень дождя" - это сборник стихотворений, опубликованный издательством Hertfordshire Press на английском языке. В 2015 году была презентована ее книга "Полынный ветер", которая получила потрясающие отзывы как от зарубежных критиков, так и от писателей из Центральной Азии.

Раушан также увлекается прозой, является членом союза писателей и членом казахского ПЕН-клуба, в числе ее книг: "Полынный ветер", "Кочевница-любовь","Ночные зеркала","Пристань грез", "Набережная надежд" и др. Подобно акыну-барду, в своих стихах она может с легкостью и моментально воспевать то, что происходит здесь и сейчас.

И в то же время в ее творчестве заметны стихи и поэмы, которые побуждают читателя к глубокому рассуждению и поиску. Раушан Буркитбаева-Нукенова – неравнодушный гражданин своего отечества и всего человечества. В своих работах она поднимает вопросы экологических и социальных проблем современности.

Раушан Буркитбаева-Нукенова – первая казахская поэтесса, чья книга издана в формате E-book.

В рамках Четвертого Международного Литературного фестиваля "Open Eurasia and Central Asia Book Forum and Literature Festival 2015" в Лондоне, Раушан Буркитбаева-Нукенова получила диплом в номинации "Прорыв года 2015".

 

                              ***

Душа – кочевница шальная ...

Нас опьяняет сказкой вновь,

Решеткой ночи ограждая,

Пленит без музыки и слов.

И полон дивных ожиданий,

Джидою пахнет пыльный сад,

Где зреет горечью страданий

Пурпурный, пламенный гранат.

О вы, красавицы ночные,

Как изумрудная лоза!

Глупеют юноши хмельные,

Их манят карие глаза.

Там словно птица я летаю,

Брожу по солнечной реке.

Как свет тягучий прибываю

С жемчужной ниточкой в руке.

 

            ***

Играют тени на скамейке…

Спит аксакал в саду весной,

В цветной расшитой тюбетейке,

Укрытый в зелени резной.

Влюбленных толпы по аллеям – 

Кто на свидание спешит,

И, вторя радужным затеям,

День, взбудораженный дрожит.

И вкрадчивый я слышу шепот,

И рифмы звонкие летят.

Не отвлекают шум и хохот,

Вновь Музы властвовать хотят.

 

В ПРИБРЕЖНЫХ ТУГАЯХ

Весь день летел к тебе cтрелой

В поту и пыли…

Вот искры-звезды за луной,

Смеясь, застыли,

А над прохладною рекой

Твой голос звонкий.

И ветви гнутся над водой,

Как стан твой тонкий.

Звон тихий льется, за спиной

Коса тугая…

И ты доверчива со мной,

Моя родная.

Ночь расплетет свои мечты,

Как твои косы.

И звезды тают с высоты

Под утро в росы.

Луна свой нежный свет нам льет,

Всех напоила.

И конь горячий меня ждет,

Грызет удила.

Пусть ветер снова донесет

Мне звон браслетов,

Где песня нежная живет

В тех травах лета.

 

ГОБЕЛЕН

Не ордам кочевников сдался я в плен –

Меня покорил твой ручной гобелен.

И тянутся нити из ветхих времен,

Как пыльные тропы под трепет знамен.

Вот облачко шерсти, рукой теребя,

Свивает степнячка, надежды храня,

Нить мыслей тревожных в колючий клубок.

Луна пусть отмерит незримый виток.

И грустная песня, как птица, кружит,

А конь быстроногий по полю бежит.

И горечью слез пропитались следы:

“Я верю, с восходом вернешься и ты.”

И стрелы летят через кольца веков,

Любимые ждут у родных берегов.

И скрыты от взоров тех встреч узелки,

Как звезды мерцая в полотнах реки.

 

      НА ОСТАНОВКЕ

Горы арбузов и дынь у остановок сгрудились.

Видно, не зря бахчеводы

Нынче в полях потрудились.

Мимо! Прелестниц этих -

Трудно пройти нам мимо.

Жаждой, полуденным зноем,

Как лихорадкой, томимы.

Девы, прелестные девы…

Обнажены до предела.

И пожирают глазами

Мужчины юное тело…

 

ТАРАЗСКИЙ ТУТОВНИК

О, этот сказочный тутовник,

С резною кроной, как шатер,

Свои натруженные ветви

В ночное небо распростер.

О, этот вечный наш тутовник,

Свидетель дружеских забав,

Где безбилетный юный зритель

Рыдал, к стволу, как тень, упав.

Ах, этот древний наш тутовник,

Он, как трамплин безумных встреч,

Когда навстречу спящим звездам

Неслась взволнованная речь.

Ах, этот сладкий наш тутовник,

Ты щедро нам дарил свой кров,

И сочных ягод сок пьянящий

Хмельной волной вливался в кровь.

Ах, этот бедный наш тутовник,

Секретов много наших знал.

И, как наказанный виновник,

Он никого не выдавал.

И ветви в небо вновь стремятся,

И шрамов прежних не узреть.

И вновь ребята здесь резвятся,

Дадут ли ягодам дозреть?

И каждый раз к тебе, как в детство,

Я устремляю нежный взор,

И помня давнее соседство,

Я обниму твой крепкий ствол.

 

                 Аул

Современник мой хмур, обесточен, ленив.

Он привязан к стакану, дивану.

Где кочует-ночует тот доблестный скиф?

Безраздельно захвачен экраном.

Прожигая бесцельно полученный дар

И, довольствуясь куцей отарой,

Ропщет он на судьбу и ночной перегар,

Разбавляет махоркою старой.

За окном нудный дождь и безмолвна жена,

В Интернет погружаются внуки.

И слезятся глаза.  Всех разбудит весна

И домбры говорящие звуки.

 

          Алматы

У подножья пестрых гор Алатау,

Там, где снега и летом не тают,

Где дерзновенны поступки, мечты,

Тянутся ввысь дома Алматы.

Город красавиц, наш город-сад,

Цветеньем яблонь, как негой, объят.

Журчат фонтаны. В прохладной тени

С друзьями в полдень и ты отдохни.

В скверах в колясках спят малыши.

Фонари светят свозь кружево листвы.

Нежные девушки – словно цветы.

О райский сад, город мой, Алматы!

 

 ***

Ползут машины, сгущается смог.

Мой город болен, он занемог.

Белеют дороги, словно бинты,

Под грелками снега вспухли мосты.

Решат проблемы метро и развязки?

Все мы в ответе, в магической связке.

Холод в сердце, холод в квартире.

Шабаш, насилье, споры в эфире.

Клубы тумана, шум дискотек.

Болен весь мир, замороченный век.

Игры ночные, забавы и танцы.

В собственном доме как иностранцы.

Дети – на Запад, мы на – Восток,

В разные стороны, ищем исток.

Но непреклонны суровые горы,

К ним обращаем молитвы и взоры.

В гневе они поведут лишь плечами,

И мы не спим от страха ночами.

Солнце взойдет, и растают снега,

Сомненья, как льды, размоет река.

 

 Астана

Степь, сбросив снежные покровы,

Под взглядом солнца расцвела.

Столицу радуют обновы

Дворцов из мрамора, стекла.

Очнулись реки и озера,

И тропы в древность уведут.

Пастушьим песням вторят горы,

Открытья, новости грядут.

Живет надеждами аул,

Вернулись новосёлы, птицы.

В полях привычный шум и гул.

Летят газетные страницы.

Ввысь устремляются мечты,

Сияют золотом рекорды.

И пусть из нашей Ак орды,

Звучат весенние аккорды!

 

          ***

Метет заплутавшая вьюга.

Машина – в осевшем снегу.

Колеса помечены сукой,

Чего я понять не могу.

Она из соседней квартиры

И слякоть на лапах несет.

Бранится хозяин «сортира»,

Он в доме напротив живет.

Грозится обмазать стрихнином

Колеса, – шипует к зиме.

Готовит, как к бою машину!

Охранник смеется во тьме.

Война разгорается с жаром,

Два непримиримых жильца.

А я занимаюсь пиаром,

Жду внука, глазея с крыльца.

 

Арча

Однажды в ясный весенний денек

Арчу под окном посадил паренек.

В путь долгий ему предстояло идти.

Шептала арча: «Будь счастлив, иди!»

Неделя, другая, годы летят.

Сбросив листву, ветви тихо грустят.

Ждет дерево стойко знакомых шагов,

Дрожа от холодных морозных оков.

А трепет весенней клейкой листвы

Приветствует нежно каждого: «Вы?»

Быть может, устав от долгой разлуки,

Обнимут ствол гибкий крепкие руки.

В день знойный в тени он отдохнет.

Арча, как невеста любимого ждет.

И вот, наконец, потупив хмурый взор,

Мужчина пришел, сжимая… топор.

 

Гостинцы щедрого базара

                                           «Одним – идти на базар или восходить на Кок-Тобе,

                             Другим – возвращаться с базара, спускаться с Кок-Тобе»*…

Гостинцы щедрого базара –

Гранат, изюм, халва, инжир!

Под солнцем медным самовара

Устроим мы роскошный пир!

Как лепестки на дне пиалки,

Ты только взглядом помани,

Глаза твои нежней фиалки,

Надежд моих не обмани.

Ну, а капризная луна

В речном полощет серебре

Венки цветов. Летит весна

К подножью гор, на Кок-Тобе!

Так в юрте жарко! Вниз по речке

Плывет задумчивый венок,

Как круг спасательный для встречи.

Не удлиняй разлуки срок!

С прилавков южного базара

Хурму для внуков и щербет,

Калош, взамен дырявых – пару,

Индийский чай вручает дед.             

                            *Кок-Тобе- голубая вершина (каз.)

 

     Той в ауле

Вьется неспешно беседа,

Песню рассыпит домбра.

Празднуют нынче победу,

Той* растянув до утра.

Полог над юртой белеет.

Звезды внимают речам,

Шуток, острот не жалеют.

Дарят подарки с плеча.

Мясо съедают тазами,

Пенится лаской шубат.**

Щупает бедра глазами

Вольноотпущенный брат.

В рыжей степи ночь дымится,

Падают тени в траву.

Кто у котла суетится,

Кто поглощает халву.

Словно стрела из колчана

Выпал стрелок, захмелел.

Пленник девичьего стана,

Крепость твою одолел.

     *Той – торжество, праздник

** Шубат – верблюжье молоко

 

В Таразе

Смыкаются кроны деревьев, как арки.

По улице Пушкина в школу иду.

Дороги, как память, ведут все к базару,

Сквозь годы разлуки в туманном бреду.

 

А вот перекресток Пушкина-Горького.

Знакомой колонки лишь остов торчит.

Подзорной трубою прошлого зоркого,

И в горле от слез неизбежных горчит.

 

Исчезли дома, где дошкольные годы

Мои пролетели, как в мае гроза.

И были по пояс прозрачные воды,

Где милые сердцу дворы и глаза?

 

Нет няни и мамы, брата, знакомых…

А в школе по-прежнему радостный гул.

И белых акаций запах у дома.

Скрипит под племянницей бабушкин стул.

 

Как пышно цветут пионы, ирисы.

И вновь отшумит в школе бал выпускной.

Я робко вхожу в кабинет директрисы,

Как тень от деревьев, посаженных мной.

 

   Аз и Я

Степные просторы

Без конца и края

Радуют взоры,

Весной расцветая.

Шелковых трав

Зеленый муар,

Степь воспевали

Абай и Мухтар!

 

Традиции, нравы

Здесь неизменны.

Климат, природа

Диктуют свое.

Азия впала

В оцепенение.

Самосозерцание –

Ее бытие.

 

Намокший асфальт,

Блестит антрацитом,

Уходит дорога

За горизонт.

Закрыт полигон,

Свернут ядерный зонт!

Вдали от гигантов

Цивилизации

 

Царят здесь покой,

Мир (народов), срывая овации!

Судьбой уготовано

Нам захолустье,

В пустыне кончается

Рек наших устье.

На небе бледнеет

След от ракет,

Иглою пронзающих

Облачность лет.

Пусть сердце

Степного материка

Светом наполнится

Дней на века!

И земли питает

Память – река.

 

    На отгоне

Покрыта юрта белою кошмою.

Дым тонкорунный пряжею летит,

Свиваясь с вьюгой. Песенной строкою

Домбра родню о свадьбе известит.

А снегу намело! И скудны краски.

И в сон глубокий погружен аул.

И миражом проплыл в нем кремль Пражский.

Грозой гремел поддатый есаул.

И молчалива степь, ветрам послушна.

А в юрте от острот всем стало душно.

Откинут полог, чтоб мороз скрипучий

От снох отвел язык и взгляд липучий.

Как масло в казане – вскипают чувства.

Узор орнамента – старинное искусство.

Он зашифрует робкие слова,

Чтоб стороной вас обошла молва.

Пунктиром звезд отмечена дорога,

Следы ведут к замерзшему порогу.

Трещит водителем забытый пейджер.*

Ты не забудешь этот долгий вечер.

Пейджер* - (от англ. pаge – вызывать, паж, слуга, мальчик на посылках) –

приемник персонального вызова

 

   НОСТАЛЬГИЯ

Ностальгия, ностальгия…

По местам, которых нет.

Косы черные тугие.

Глаз раскосых дивный свет.

Проберусь по переулкам

Среди стареньких домов.

А в ушах лишь отзвук гулкий,

Скрип колес грузовиков.

Эти лица дорогие

Здесь уж мне не повстречать.

Да и мы совсем другие.

Кто нас будет привечать?

Может быть, за поворотом

Голос мамы нас окликнет,

Что спешит домой с работы,

И на миг она возникнет.

Беляшей румяных, сдобы

Целый таз нам напечет.

Даст варение на пробу

И от грусти отвлечет.

От рассвета до заката

Рядом лица дорогие.

Как мучительны утраты.

Ностальгия, ностальгия…

 

           ***

Туманится далью дорога.

И шпалы как лестница ввысь…

И осень стоит у порога,

Где с грустью составы срослись.

А помнится ранней весною,

Когда провожала нас мать,

Неслись мы зеленой стрелою

В мечту, чтобы счастье поймать.

Обветрились губы и плечи,

Рассеялся призрачный дым.

Дороже нам редкие встречи,

Наш пыл отдадим молодым.

Куда отправляется лето?

Где прежний старинный вокзал?

Любовью там детство согрето,

Мой поезд туда опоздал…

Но жизнь не дает нам покоя,

Мы ищем шальные пути.

В погоне за новой строкою.

Прости меня, мама, прости!

И снова зовут нас дороги.

И вдоль полотна вдалеке

Твой взгляд настороженно строгий,

Мой ангел-хранитель в платке…

 

                ***

            «Посуда бьется – жди удач!

           Не плачь, красавица…»  Ю. Энтин

Качалова, Мичурина-

Две улицы из детства.

В них память закольцована

С друзьями по соседству.

Там шумными ватагами

Сходились в играх-встречах.

Над пыльными оврагами

Истаял долгий вечер.

Года толпой прокуренной,

В вагонах мчат по свету.

Там солнца взгляд прищуренный

С любовью безответной.

Мы ветром зацелованы,

Тревогами разбужены.

И мысли, словно кружево,

Со спиц времен натруженных.

Сквозь скрип арбы загруженной,

Ворчанье стеклотары.

Услышишь крик простуженный:

«Где ты, извозчик старый?»

Посуда – «Пас-суда!» -

В обмен на звон монетный.

Скажи, ушли куда

Соседи незаметно?

И покосились окна.

С незрячею луною

Отражены мы в стеклах

Бродячею толпою.

Пусть песня не прервется,

Она как флаг воздета!

Призывно отзовется

Щелчками шпингалета!                             10.09.2014

 

               ***

Сад, смущенный вниманьем прохожих,

Разрумянился, ветви склонив.

Алчный взгляд горожан не тревожит,

Сад достоинство молча хранит.

 

Манит нас вглубь ликующей плотью,

Насыщая, как грозы аккорд.

Гроздья яблок нанизаны плотно –

Исчезающий в дачах апорт!

 

Сад взирает устало, не строго -

И ему нас немножечко жаль.

Мы трясемся по пыльным дорогам,

А в горах – даже зелень свежа!

 

Город старый астматиком дышит

И ворчит на растущий затор.

Кислотой, разъедающей крыши,

Дождь насыщен, смывая позор.

 

Аромат этих яблок - в квартире,

Просочится на целый подъезд,

Затмевая рецепты в эфире.

Будем их с наслаждением есть!

 

Как пунцовые щечки сельчанок,

Сохраняют жар поцелуев!

Мы за город летим спозаранок,

На конях, красуясь, гарцуем!

 

Так нелепы при нем наши шмотки.

Все, как дети здесь, прозреваем.

Он летит над обрывом… и плеткой

Мы туман, смеясь, рассекаем!

 

Занял сад в нашем сердце пространство,

Обновляясь, ждет каждый сезон.

Сад – придумщик, взамен постоянства

Тащит в горы, за горизонт!

 

Этот сад заповедный – обитель.

Я молю друзей – сохраните!

Зная то, что век мрачный – губитель.

Сад согласен со мной – Любите!!!

 

Мать

Мы с тобой взрослеем – мать стареет,

Вся в комочек сжалась от тоски.

Про себя забыв, все нас жалеет,

Простирая к небу две руки.

Покидаем дом, мечтой гонимые,

Унося с собой ее тепло.

Но с тоской глядят глаза любимые:

- Где оно, заветное дите?

Весточку получит, и взгрустнется,

Ждет у телефона, чуть дыша.

Голос наш услышав,

Встрепенется.

Все уловит чуткая душа.

Смотрит на дорогу, ждет как чуда –

Сын с семьей появится иль дочь.

Чтобы в дом собрать их отовсюду,

Молится о том она всю ночь.

Пелена глаза ее закрыла,

И очки не может отыскать…

Беззаветно лишь она любила,

Преданно ждала одна лишь мать.

 

      Нашествие скворцов

Туман пропитан хвойною прохладой.

             С утра свежо, умытая листва.

И сахарятся гроздья винограда,

Прогнулась под их тяжестью ограда,

             Удерживая этот груз едва.

 

Афганские скворцы, как хулиганы –

            Терзают и бессовестно трещат!

Опустошают гроздья, как стаканы.

Они, объевшись винных ягод, пьяны.

            Их пугала, навряд ли устрашат.

 

И верный пес, охрипший от натуги,

           Бессильно их старается спугнуть.

Ему бы – наши ноги, наши руки!

Он лапами скребет стволы упругие.

          Скворцы шалят, а может – бродит муть…

 

И бедный пес, поняв нутром – пустое это,

          Не может он сдержать непрошенных гостей.

И так он парился, то от жары все лето,

Для птиц не существует ведь запрета.

          Летают, где хотят, не требуют (сахарных) костей.

 

И все же долг велит!

         Он здесь хозяин сада.

И вновь вступает в бой

         За гроздья винограда!

 

       Скворечни

В городах исчезают скворечни,

И закатан в асфальт тротуар.

А мне помнится кипень черешни,

Осыпавшей цветами бульвар.

Как весной мы с братом старались

Сколотить из дощечек дворец

И по лестнице шаткой взбирались,

Ждали: где же наш новый жилец?

Он влетал к нам с песней нездешней,

Той, что в странствиях сам приобрел.

Замирали смущенно черешни,

И жасмин, очарованный цвел.

И смотрели на мир изумрудный

Мы сквозь битое кем-то стекло.

И взлететь нам казалось нетрудно,

Что увидеть за речкой село.

Ну а нынче мы сами, как птицы,

Оторвались от нашей земли.

Смотрят вдаль поэтажно глазницы,

Потускнев от холодной зимы.

Но как воздух запахнет весною,

Улетит, как кошмар воронье.

Под окном мы, сынишка, с тобою

Водрузим для певуний жилье!

 

       ***

А ты за пазухой пошарь,

Рукой, уставшей –

Воздушным шариком душа

На нитке счастья!

И рядом мама, не спеша,

Поправит шарфик.

В карманах пусто, ни гроша.

Я, младший братик

На демонстрацию идем,

Алеют флаги.

Корабль, наполненный теплом,

Он из бумаги.

В матроске толстый карапуз,

Смешная челка.

И льется солнце ярких бус,

А мама – пчелка!

И это время, что насквозь

Нас пропитало,

Счастливым детством назвалось,

В душе осталось!

 

        Калейдоскоп

Кружится дней и ночей вереница,

Цвет изменяя листвы и волос.

Детство, что сон, не возвратится.

Событья пестрят с газетных полос.

 

Яркие краски порой ядовиты,

Игрушки опасны для детских умов.

Реклама, подделки так плодовиты

И обещанья не крепче дымов.

 

Калейдоскоп – любимой забавой

Был для советской поры детворы.

Мир ограничен погранзаставой,

Волшебным колодцем – наши дворы.

 

В трубочке стекол цветных узоры,

В чудной мозаике радуют глаз.

Поезд из дома уносит нас скорый,

За окнами мир. Мамин строгий наказ.

 

Я собираю в коробку игрушки –

Кубики, куклу, машинки, юлу.

Ночью луна поцелует в макушку,

Мерцает сквозь тюль силуэт на полу…

 

***

Колыбельной мотив – к изголовью.

Сны, как бабочки – тенью цветов.

Мама юная гладит с любовью.

Ты взлететь с ней героем готов,

Покорить все пространства и время,

Все сокровища ей подарить.

Жарко мама целует нас в темя.

Сказку эту нельзя повторить.

Мы взрослеем и дом сиротеет.

Вал забот и волны разлуки.

Мамы наши, как песни стареют,

Но теплы и нежны ее руки.

Лишь во сне придет к изголовью

И погладит вновь чуткой рукой.

Не избыть перед ней долг сыновий.

«Не тревожься, я буду с тобой!»

А дожди за окном месят слякоть.

Шум стрельбы за смежной стеной.

Разучились от боли мы плакать.

Шепчет ветер: «Поплачь, мой родной!»

Пацаны играют в войнушку.

Мамы против насилья, войны.

Рада, если сносят пивнушку.

Их молитвами мы спасены.

 

 

ЦВЕТУЩАЯ ОБИТЕЛЬ

Люблю весну. Как изголодавшийся зверь набрасывается на пищу, так с жадностью после зимнего морозного воздуха вдыхаешь дурманящий аромат жасмина, нежной сирени и нежишься под ласковыми теплыми лучами майского солнца и легкого дуновения ветра. Пышные гроздья сирени, грациозные тюльпаны, будто восковые свечи, каштаны приветствуют прохожих, густая зелень кустарников укрывает уединившуюся влюбленную парочку от посторонних взглядов. Воздух отяжелел от цветочного настоя и запахов распустившихся деревьев и цветов. Вся эта пьянящая бело-розовая лепестковая масса перемешана и настояна на цветочных ароматах и эфирах, издавая равномерное жужжание, как гул, неутомимых тружениц-пчел, зависла в воздухе тугим облаком, издали напоминая громадный ванильный зефир.

Это медовый месяц в природе. Пора любви, завязи, начала новой плодоносной жизни. Все живое в природе старается успеть, вобрав всю негу и блаженство, оставить потомство, плоды и семя, свое продолжение плоти. Я помню, как в детстве мы целыми днями, окунувшись в пенящееся цветущее царство, наблюдали за пробуждением этого таинственного мира. Муравьи, "солдатики", пчелы, "божьи коровки" были нашими собратьями. Дитя не отделяет себя от живой природы. Оно органично сливается с этим кишащим миром. Это удивительная пора открытий и познания окружающего бытия. Оно захватывает и увлекает вас с головой. И ты сам, как маленький "головастик", движешься в этом водовороте, это твоя стихия. Все пробуешь на зуб и язык. Какая сладкая акация и "кашки", наедаешься вдоволь и зеленого урюка.

В природе все гармонично, течет по неписанным, но раз и навсегда установленным законам, порядкам. Ничего нет ненужного, лишнего.  Смотри, как дерутся мураши из-за крошки печенья, выпавшей из твоего рта. Умора! А этот трудяга упорно тащит к своему жилищу кузнечика, которого мы с тобой вчера раздавили случайно. Все при деле, никто не отлынивает, никто не командует, а они все копошатся, как заведенные. И так каждый день. Как по расписанию оживает каждое утро этот удивительный мир.

Только я еще не определил свое место в нем, пока я наблюдаю и изучаю, я — ребенок. И лишь окрики старших отрывают нас от младших собратьев. "Ну не хочу я есть, я сыт, что пристали. И спать я не хочу. Ночью вон ждут меня светлячки, весело подмигивая, как фонарики, с ветвей ивы..."

Вот бы увязаться за старшими на ночную рыбалку. Они там здоровущих раков поймают под корягой и маринок и, может быть, дадут фонариком посветить. Зато будешь на завтра, как заядлый рыбак, с удовольствием важно уплетать маринку, вот вкуснятина!

 

Только бы незаметно улизнуть от родителей, да вот лягушек и жаб ночью боюсь, и кошек, что орут, как плачущие младенцы, напугать могут, черти. Ладно, на сегодня что-то разморило после сытного ужина. Глаза сами слипаются. Набегаешься за день и вот уже сладко сопишь, даже комары-кровопийцы не разбудят.

Вечерами, чтобы отделаться от нас, малышей, старшие на ежедневных посиделках рассказывали страшные истории про мертвецов, кладбище. "Отдай мою руку!" От страха сердце аж останавливалось и гулко стучало в висках, ноги немели, и мы сидели, оцепенев от ужаса, боясь пошевельнуться. Потом нас отводили, как загипнотизированных, по домам, и старшие уходили в ночь за своими приключениями, а мы жались к маме от страха — "Отдай мою руку!"

Это сегодня наши дети в век телевидения, насмотревшись ужастиков и "мыльных" сериалов, просиживая часами у компьютеров, потеряли всякий интерес к книгам и живым подвижным играм.

Наши же старшие братья и сестры устраивали во дворе целые спектакли на тему "кладбищенских страстей" и романов Александра Дюма. Выбирались свои д'Артаньяны и Миледи, королевы и кардиналы, которые завораживали юных зрителей.

Если младшие дети, как ангелы, дружны и открыты всему, то старшие жили по иным, порой жестоким, законам. Я помню, как они подвесили на дереве кошку из соседнего двора, когда она задушила Богачковского петуха. Это больше было похоже на казнь. У старших свои жестокие, суровые правила. И нам не очень хотелось в эту взрослую жизнь.

В нашем дворе дружно проживали около десяти семей — разных национальностей, настоящий интернационал. Жили в "бараках" — двух, трех комнатах, соединенных между собой как вагоны-паровозики под одной крышей. Особого благоустройства не было. Печи топили углем. В конце двора общий туалет, душ. За оградой — колонка, откуда носили питьевую воду в ведрах. Но у каждой семьи был небольшой участок земли для сада-огорода и сарай. У старожилов были курятники. В общем небольшое, но необходимое домашнее хозяйство.

Весь двор весной утопал в зелени и цветении деревьев и цветов. Вишни, яблони, персики, урюк — все плодовые деревья стояли как застенчивые невесты под бело-розовой фатой соцветий, склоняя свои кроны, одолеваемые неугомонными женихами-пчелами и шмелями. На огородах на ровных грядках были высажены помидоры, огурцы, баклажаны, перчики, укроп и петрушка, картофель. Нас, детишек, с раннего возраста приучали к уходу за этими "витаминами". Нашей почетной обязанностью был ежедневный полив огорода, цветников.

Ведра нам делали из жестяных банок из-под томат-пасты и сгущенного молока. Раньше они продавались в трех- и пятилитровых жестяных цилиндрических емкостях. Крышку вскрывали, банку опустошали. Затем из проволоки приделывалась ручка или веревка и "классное" ведерко получалось.

Вдоль главной улицы протекал арычок и в конце двора — большой головной арык. Из них мы — водовозы — носили воду и поливали все, что было посажено.За нами неусыпно следила каждый вечер соседка Максимовна. Ох, и вредная была бабка. Нос как клубника — красный, мясистый, а в руках хворостина. Грузная, вечно причитающая, ворчливая и недовольная. Мы, дети, все ее побаивались. Она, как на троне, восседала на табуретке у входа во двор и зорко следила за порядком. Чужим дорога была заказана, особенно женихам блондинки-красавицы Наташи Тамбовцевой.

Каждое утро с криками петухов оживал, как улей, наш двор. С утра слышался рокот мотора грузовой машины Тамбовцева, чихание и фырканье мотоцикла Богачковых. Хлопотали на кухнях хозяйки, разжигая "керосинки". В вечном своем причитании заводилась Максимовна.

Нам, детишкам, нравились бульканье и ароматы, доносившиеся из дверей Тамбовцевых, ласковый, мелодичный голос тети Шуры. Это она колдует у керогаза, как Алладин, и нас ребятишек вкусным оладушком угостит. У нее были две дочери. Галка — с черными, смоляными волосами — вредина и Наталья — блондинка-лапочка.

Напротив жили Богачковы. Сын — Володька красавчик был другом моего старшего брата — Мухтара. У них была большая и дружная семья, дети были уже взрослые.

Напротив моей няни жили Аргимбаевы. У них были девочки, мои подружки — Алма, Жанна, Гуля, их родители — дядя Медель и тетя Аня дружили с моими родителями.

Максимова жила рядом с ними, а через стену наша семья и Галка-медсестра, она потом стала врачом.

Мои воспоминания о раннем детстве связаны с нашим двором и согреты светлым образом моей няни — мамы Поли. Это была простая русская женщина. Человек необычайно скромный и очень доброй души. Ласковая, трудолюбивая, неслышная и удивительно добрая. Всегда нежно улыбающаяся. Она работала по утрам, убирая служебные апартаменты первого секретаря обкома. Продукты покупала в обкомовском буфете, поэтому у нее на столе было полно всякой вкуснятины.

Муж моей няни, дядя Яша, хорошо говорил по-казахски. Он любил беседовать с моим дедом.

Наша семья жила в двух комнатах. В одной большой мои родители с тремя детьми, в другой папины — бабка с дедом.

Себя я помню толстой, как белая булка, розовощекой девчушкой, уползавшей из дома к няне.

Однажды весь двор всполошился из-за моего рева и крика. Это петух, напав на меня, начал клевать в макушку. Дядя Яша потом его зарубил, так как петух постоянно обижал малышей.

Каждое утро, когда мои родители уходили на работу, я уползала к моей няне, и спокойно досыпала в их кровати. Моя родная бабка девчонок не любила, я это, видно, чувствовала, и недостаток нежности находила у моей мамы Поли.

Она любила впихивать в мой ротик всякую вкуснятину, отчего в детстве я была толстушкой. Я, как хвостик, повсюду следовала за няней, то в сад, то в огород. Она была постоянно занята по хозяйству. В баню я ходила только с ней. Женщины все шутили над няней. "Чего это казашка дочь у тебя". А она отвечала, что дядя Яша знает казахский язык, поэтому я такая черноволосая.

Мама Поля и дядя Яша жили со своей дочерью Аней, ее мужем Николаем и двумя внуками — Коленькой и Сашей. Старший внук, Коля, был очень спокойный и послушный. Он был для меня, как подружка. Первые свои врачебные практические опыты я проводила на нем. Если он порежется, прилепляла на место пореза лист подорожника. Булавкой выковыривала занозы и разрисовывала его зеленкой, он и без того был весь в веснушках рыжий, конопатый. У него были плохие зубы, черные, "червивые". И я заставляла бедолагу есть чеснок целыми головками.

Санька, младший его брат, был шустрый и мне не поддавался. Поэтому Коленька безропотно терпел мое врачевание за двоих.Однажды мы с Колей увязались за старшими и пошли в стат.техникум в хим.лабораторию через дорогу от двора. Заведующий был страшный, косматый, с седой бородой, как колдун. Он что-то там химичил, переливая жидкости в стеклянных сосудах. Мы зазевались, наблюдая за его опытами, и отстали от старших. Рев подняли в два голоса. Нам казалось, что он превратит нас в жаб. Прибежала няня нам на выручку.

Еще мы любили, когда мама Поля и дядя Яша брали нас на речку купаться, это через соседний двор надо было пройти. Вода в речке была прозрачная, видно все дно. Старшие братья там раков и маринку ловили. Помню, как я боялась проходить через мост. Шла, испытывая страх до боли в животе, по самой середине моста, хотя он был шириной метра два. От шума воды у меня начинала кружиться голова. Мама Поля смеялась: — "Ну, Раичка у нас трусиха!" А когда она заходила в соседний двор, то я держалась за полу ее платья, все боялась соседских пацанов.

Я тогда носила очки, мама, помню, усадит меня за стол, поставит литровую банку, в которой горох был смешан с фасолью и заставляет разделить их на две банки. В одну — горох, в другую — фасоль. Вот нудное занятие. А меня Коленька поджидает, потом мы с ним бежим в конец двора. Там мама Поля водится со своими питомцами. Цыплята — глупые, упадут в таз с водой, наглотаются, мы их вытащим и они "отсыхают". А утята, они смышленые. Охраняем птичник от прожорливых котов, которые норовят утащить зазевавшихся цыплят. Гуси и индюки важные, только нас щипают, не любим мы их и отгоняем хворостинами. Зато зимой мама Поля на Новый год такого гуся с яблоками запечет, за уши не оторвешь.

Няня была знатной стряпухой. Какие она пекла на Пасху калачи и пироги, ватрушки с яблочной начинкой. И особенно нам нравились крашеные яйца. Мы старались разбить яйцо друг у друга, чтобы свое оставалось целым. И больше мешали, чем помогали их раскрашивать в разные цвета.

"'Иисус Христос воскрес!" — кричали мы гостям. "Тише", — нас успокаивала няня. Тогда эти праздники особо не афишировали, но традиции хранили крепко. И иконам мама Поля молилась украдкой. Нельзя, чай у секретаря работает. Но Бога чтила всегда в душе. И жили по тем ветхим, но верным честным законам. "Не убий, не воруй, не злословь". Видимо поэтому всегда исходил от мамы Поли особый свет умиротворения, чистоты и доброты. Она всех приветит, накормит досыта, выслушает до конца и согреет теплотой и любовью. Только натруженные руки будут перебирать полу фартука, и седая прядь выбьется из-под платка. А глаза всегда готовы расплакаться, очень ранимая душа.

Милая няня, прости, не хватило твоего большого и доброго сердца, оно часто болело за всех. Не вылечила я тебя, как обещала, когда училась в мединституте. Золотое сердце было у моей няни.

Своего будущего мужа я тоже привела в старый двор, на смотрины. Няня дала свое благословение.

Да, наш старый двор, он как рентген высвечивал в людях светлое и темное, доброе и плохое. Люди жили тесным кругом во взаимопонимании и уважении, приходили бескорыстно на выручку. И мы, дети, жили в окружении всеобщей заботы и охраны. Соседи приглядывали за ребятишками, когда их родители уходили по делам. Чужаков останавливал придирчивый голос Максимовны. Она лучше любого постового охраняла покой нашего райского уголка.

Но нам, детишкам, было вольготно и интересно в каждом закутке нашего двора, на огороде, у большого арыка в конце двора, он был для нас целой рекой. Везде мы находили себе страну чудес и открытий. После сильного дождя на огороде собирали червей для рыбалки. А любимым занятием была ловля бабочек сачком, водных черных изящных больших глазастых стрекоз, которых мы, хорошенько рассмотрев, отпускали, потому что они полезные, поедают комаров. А бабочек сушили для коллекции, как гербарий.

Сегодня, в наших городах нет вишневых, яблоневых аллей с множеством изящных красавиц-бабочек. И не надо эти райские улочки с усмешкой называть "компот". Вместо них высятся однообразные коробки типовых застроек микрорайонов с высаженными вдоль тополями.

Это только в песне красиво звучит "Разнесет весна тополиный пух"'. А в жизни он вызывает массу неприятных хлопот, в том числе и аллергические реакции.

Еще раз убеждаешься в мудрости японцев, обожествлять ветвь "сакуры" — цветущей вишни. И находящих гармонию даже в одном простом цветке. В одухотворенном созерцании окружающего мира они находят истоки своих творений, очищаются и возвышаются духовно.

Наша столица — Алма-Ата когда-то славилась на весь мир знаменитым апортом. И не зря носила это название — "отец яблок". Теперь мы этим не можем похвастаться. Я помню этот неповторимый аромат и вкус громадных румяных и сочных яблок, которые всех поражали своими размерами и вкусовыми качествами.

Куда все безвозвратно исчезает, словно мамонты нашей современности. Что мы оставим своим внукам? Наши воспоминания? Исчезает на глазах одного поколения целое море — Аральское.

Мелеют реки, озера, портится климат. Сайгаки, ондатры и многие другие обитатели наших степей останутся скоро лишь на снимках и рисунках в энциклопедии.

Был великий Союз Советских Социалистических Республик, был советский рубль, ценившийся дороже доллара, все исчезает. Время больших перемен. Если в других странах "капиталисты" стараются сохранить и приумножить национальные достояния, то у нас все наоборот. Как вода в песок. Живем одним днем, как будем внукам объяснять, что куда делось. Все вывозим за рубеж, грабим ведь самих себя, разумного мало в наших действиях.

Поистине конец света наступил. В погоне за рублем мы растеряли извечные ценности — трудолюбие, честность, порядочность. Какое поколение вырастет в этом бездумном мире, каждый гребет под себя. Когда же будут отбрасывать от себя. Затмение разума, пир чумы. Когда же мы одумаемся, и наступит царство добра и веры. Жизнь ведь движется по спирали, и я верю в новый виток к светлой и разумной жизни.

Мы, взрослые, не должны лишать наших безвинных детей их беззаботного, светлого детства.

Неужто в предание уйдут незапертые двери наших домов. Сейчас каждый оградился металлическими, бронированными дверями. Бывшие добрые соседи — таможнями и границами, новой валютой, паспортами. Но все это формальности. В душе мы все те же — единые, советские. С едиными жизненными ценностями, открытые друг другу, без национальных принадлежностей.

В один из своих приездов на родину я не обнаружила нашего старого двора. На месте тех бараков красовался новый двухэтажный дом какого-то "фирмача-богача". Снесли те комнатушки, будто ураганом смело. Райский островок нашего детства. Стало горько и больно до слез. Я понимаю, жизнь меняется. Наших соседей переселили в квартиры-соты новых микрорайонов, улучшив им бытовые условия. Но как дерево после пересадки болеет, так и жильцы не сразу привыкают к новому жилищу, тянет на землю, к насиженным местам.

На окраинах аулов в казахских степях, в горных селениях у подножия Кавказских вершин, в чайхане узбекских махаля и на завалинке из березовых бревен в российских деревнях как гордые, седые беркуты-грифы теплыми вечерами собираются старцы — аксакалы и ведут свои неспешные беседы о житье-бытье. Местные философы рассуждают о премудростях сельской жизни.

Вспоминают, когда был последний раз такой же глубокий снег, как прошлой зимой, предсказывают, какой ожидать нынче урожай.

Как светофоры перед окнами домов-хат в украинских селах и в киргизских кишлаках целое лето алеют "мальвины", желтыми шарами и голубыми глазами раскачиваются ирисы, "солнышко", застенчиво прячутся в тени "анютины глазки" и ландыши. Маячат нахально рыжие лилии и робко вечерами открываются "ночные красавицы", из созревших коробочек которых, при прикосновении, разлетаются в разные стороны, как искры, их семена.

И во всех селах гадают на полевых ромашках девушки: "Любит, не любит". Домовитые сельчанки, управившись по хозяйству, сидят под окнами своих домов, лузгая семечки, перемывают косточки всем прохожим. Устав, самая голосистая их них затягивает песню о несчастной безответной любви. И перелетает мелодия об этих общих человеческих чувствах, как птица, из донецких степей к казахским. И колышатся от ветерка, как султаны, седые ковыли, вторя этим грустным задушевным напевам.

Люди везде одинаковы. Одни ценности у всех, одни болезни мучают их.

Как в калейдоскопе перекатываются разноцветные стеклышки, составляя новую мозаику, так и мои обрывки ярких впечатлений с переездами на новые места создают красочное панно из свежих восприятий.

Папу, как молодого перспективного партийца переводили то в район, то в город. И мы, как "перекати-поле", следовали за ним. Это для мамы переезд был болезненным процессом, а для нас, детей, — это новые приключения, новые открытия.

Мама заново занималась разведением своих любимых цветников и огорода. Вечерами папа тоже ей помогал. Он даже занимался мичуринскими опытами по скрещиванию разных сортов вишен, яблонь, сам обрезал побеги винограда. Мы забавлялись, поливая всходы из маленьких леек, понимая важность этих мелиоративных мероприятий. Первая клубника, первая редиска, выращенные в селе Акколь, остались в моей памяти как пионеры огородничества. Как-то папа, он тогда заведовал райОНО, привез нам из командировки черепаху и ежика. Мы долго с ними возились, но "ушастик" ухитрился все же сбежать. Я так плакала, потому что привязалась к этому забавному созданию. Зато черепаху мы с братом замучили своей опекой, потом мы ее тоже отпустили на волю.

Через небольшой промежуток времени папу опять перевели работать в город, ''на повышение". И мы снова расстались с сельской местностью.

Жили на улице Качалова в одном доме с крестной матерью младшего братишки Берика — ЖатболойШахановой. Она заведовала областной библиотекой. Окончила высшую партийную школу. У нее было двое детей. Дочь Газиза, нежная, светленькая, изящная рукодельница и сынСакен — смуглый, молчаливый парень, ровесник моего старшего брата Мухтара. Мама Женя, так мы ее называли, была очень образованна. Знала и читала все печатные новинки. Особенно она любила жанр политических очерков и мемуаров, публицистику. Они с папой зачитывались воспоминаниями У.Черчилля, членов клана Кеннеди. И вечерами вели свои бесконечные политические дискуссии. Мы за глаза позже стали величать ее "Железная Леди", учитывая сходство твердости и принципиальности характера нашей мамы Жени с Маргарет Тэтчер. Это от нее у меня любовь к чтению серьезной литературы, тем более, что я целый год работала под ее руководством, когда не прошла по конкурсу в первый год поступления в мединститут.

Наша мама работала в детском саду, заведующей, куда мы ходили с братом Сериком.

Папа перестраивал под жилье бывшее здание нарсуда, высаживал фруктовые деревья, заимствуя саженцы из фруктового сада детского садика.

Потом мы перебрались в свой дом, который находился на одном пятачке с домом ЖатболыШахановны, раймагом, детсадом и общежитием Культпросветучилища.

Улица Качалова в городе Жамбыле образует три кольца. В середине находится школа им. Абая.

На школьном спортивном поле мы, дети-"качаловцы", вечерами высыпавшись, как цветной горох, устраивали свои детские баталии. Одна сторона улицы конкурировала с другой.

Есен Темиров, старший сын директора Культпросветучилища, был заводилой одной половины. Он учился со мной в музыкальной школе, был годом старше, начитанный, рассудительный. Семья у них была очень дружная. Братишка Нурлан, ровесник Серика, стал скульптором. Есетик — был отъявленным задирой и хулиганом — работником милиции. Младшие были спокойные — Дулатик и одна сестренка — Карлыгаш. Мама семейства — тетя Мунира была модницей и преподавала специальность по фортепиано.

Бабушка этой талантливой семьи была величава и степенна, всегда покрывала голову белым большим шелковым платком, даже воду носила из соседней колонки с царственной осанкой.

Глава семейства — дядя Шора был веселый, простой, он отлично играл на домбре и пел.

Под одной крышей с Темировыми жила семья Майер. Их сын Пашка был моим лучшим другом. Мы с ним выдумывали всякие соревнования, то общий забег — кросс, то "войнушку". Особенно любили ночные прятки. Вырядимся все в черное трико и прячемся в арыках, за кустами. Потом идем все пугать соседку напротив, Нинку Бабкину. Подвяжем картошку к окну за нитку, сами заляжем в арыке и стучим, дергая нитку. Она боится. Родители ее по ночам сторожили в училище. Кавалеры к ней приходили, сидят они на лавочке, а мы фонариками их высвечиваем, портим свиданку. И еще натягиваем веревку через дорогу. Едет машина, фары горят и отсвечивает веревка как толстый канат. Вылезет шофер, поглядит, а это тонкая веревка, ругнется в темноту, а мы, спрятавшись в кустах, давимся от смеха.

Класса до третьего я все играла с мальчишками и в футбол, и в хоккей. Потом они меня отправили на другую половину улицы, к девчонкам. Там верховодил рыжий весельчак Валерка Коновалов. Все девчонки были влюблены в голубоглазого красавчика Стеселева Витальку. Его родители преподавали в школе имени Абая. Папа его — Алексей Семенович вел у нас физику в шестом классе, мама — Нина Григорьевна была завучем. Походка у нее была как у павы, величавая и степенная. Мать Валерки — тетя Валя была ее старшей сестрой.

Валерка был выдумщиком и знал массу игр и анекдотов. Заиграешься, бывало, дотемна, потом ищут нас старшие.

Как-то я привязала младшего братишку Берика за ногу веревкой в беседке, он тогда только ползал. Был он страшно тяжелый и толстый, а мне было десять с половиной лет. И я убежала играть. Опомнилась, прибегаю, а его нет в беседке. Он развязался и уполз. Упал в арык, слава богу, воды там было мало, но грязь липкая и тягучая. Он толстый, голова перевешивает, чуть было не захлебнулся. Я успела его вытащить. Умыла и больше не оставляла без присмотра. Берик потом хвостиком везде плелся за мной. А я, как козочка, все бегом, вприпрыжку. Колени всегда ободранные, как сорванец. Платье терпеть не могла носить. А старший брат меня все одергивает — "Уже дылда, оденься".

"Девушку скромность украшает", — все он мне вдалбливал. И не разрешал вплетать в косы бумажные бигуди. Гонял моих первых ухажеров. Держал нас в строгости, но другим не позволял обижать.

Когда родился младший брат Берик, ему было шестнадцать лет, он все стеснялся беременной мамы. Зато потом очень переживал за младшего брата. Однажды я прибегаю, а он лежит белый, как стена, скрючившись от боли на диване. Я скорее к маме на работу, благо через дорогу. Увезли его в больницу с прободным аппендицитом. Пока он был жив, нас с сестрой все опекал. Ушел из жизни в тридцать четыре года. Последние годы тяжело болел, застудив почки в командировке. Мне говорил, чтобы я обязательно родила еще ребенка. "Дети — это цветы нашей жизни, и чем больше их, тем она краше".

Мухтар был отличным спортсменом, имел кандидатский разряд по настольному теннису. Младших братьев водил с собой в спортшколу, гонял с ними мяч на школьном поле. Он был строгим, но справедливым судьей в наших детских спорах. Я помню, как он гордился мной, когда я поехала на Гаванский Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

Он тогда работал, после окончания гидроинститута, прорабом. Разъезжал по Моюнкумам, строил оросительные каналы, колодцы. Приедет с бригадой, живут в вагончиках в степи. Вечером идут в совхоз попить молока, кумыса. Он с собой всегда возил журнал "Қазақстанәйелдерi", на обложке которого была помещена моя фотография с сообщением, что я делегат XI Всемирного фестиваля на Кубе. И с гордостью объявлял хозяевам, что я его младшая сестренка. А те радуются, бегут резать почетному гостю молодого барашка.

Когда я приезжала на каникулы из Караганды домой, он мне важно заявлял, что благодаря моей фотографии в популярном журнале, он целое стадо баранов съел. Ну и хорошо, ну и на здоровье.

Ушел старший брат из этого мира, и как будто убрали вокруг меня какой-то оборонительный заслон. Но я чувствую его поддержку в самые трудные моменты своей жизни. Как говорят у нас "аруак" — дух его меня оберегает. Иногда вижу брата во сне, обычно перед переломными моментами в моей судьбе.

Все мы когда-то с плачем приходим в этот мир и с последним вздохом покинем его. Но когда уходят молодые, эта утрата невосполнима и больно ранит сердца родных, она никогда не заживает.

Раньше в городах было полно воробьев, целые стаи веселых, озорных пичуг, купающихся в лужицах после дождика. По ночам, поедая комаров и мошек, летали, как дельтапланы, летучие мыши. Нас, детей, пугали ими, что они пьют кровь и садятся на все светлое. Поэтому вечером мы снимали с наших косичек большие белые, как бульденеж, банты. Сидя на лавочке и слушая страшные рассказы о кофточке-душилке, мы не замечали, как озорные мальчишки, связывали бантики крепким узлом, отчего подружки не могли разбежаться в разные стороны, соединенные как сестры-вишенки.

Весной в косы девочки вплетали себе цветы и, надев на голову, как корону, венки из солнечных одуванчиков и голубоглазых колокольчиков, гордо взирали на мальчишек. А те вели свои вечные сражения в альчики, соревнования по "лянге". "Одна пара, две люры". Мы ничего в этом не понимали. У них свои игры. Общими были прятки, лапта, "казаки-разбойники", "штандер-штандер", "выбивалы" — игры в мяч. Волейбол играли не через сетку, а все становились в круг. Тот кто пропустит мяч, садился в середину и получал удары мячом от нападающих. Если поймает мяч или отобьет его, то выходил из "ямы".

Зиму все ожидали с нетерпением. Готовили санки и коньки. Надев пушистые, вязаные руками заботливых бабушек, носки и привязав веревками к валенкам коньки, часами катались по проезжим дорогам. А мальчишки еще и красовались в кирзовых сапогах, лихо съезжая в них с пригорков.

Строили целые зимние города и ледяные дворцы, заливали катки, обкидывали друг друга снежками.

Перед Новым годом начиналось "католическое рождество". Из окон домов, где жили немецкие семьи, на всю улицу разносился запах ванилина и пряной сдобы. Тетя Марта обязательно пригласит нас, ребятишек, согреться горячим чаем или кофе и угостит слоеным тортом. Потом каждому завернет в кулек по иностранной конфетке и булочек в виде чудных зверушек. Обертку от конфеты я буду хранить в коробочке с другими фантиками. Раньше мы их собирали, коллекционировали открытки, фотографии любимых актеров кино, обменивались ими. Вячеслав Тихонов, Василий Лановой, Олег Стриженов — были нашими кумирами. Девчонкам хотелось походить на Жанну Болотову, Ариадну Шенгелая, Изольду Извицкую, Элину Быстрицкую. Кукол мы себе вырезали из картона, разрисовывали им съемные платья, костюмы.

Мальчишки собирали марки, модели самолетов. Ходили в кружок моделирования и конструирования, делали макеты кораблей во Дворце пионеров.

Потом все одновременно завели восточноевропейских овчарок. Нашу собаку звали Динга. Вся черная, только на груди было белое пятно, как бабочка. Когда она была щенком, то выводили у нее глисты, делали прививки. Возились с ней, как с малым дитя. Братишка Серик с друзьями Отто, Эриком, Сергеем водили своих питомцев в ДОСААФ, где собаки обучались, как в школе. Они участвовали в выставках, показывая приобретенные навыки. Наша Динга получила медаль.

Четвероногие друзья были неразлучны с нами, ездили на маевку в горы. Зимой мы привязывали их к санкам и они катали нас по снежным дорогам. Так накатаемся, что к вечеру одежда, промокнув насквозь и застыв на морозе, бренчала как кольчуга. Пальцы синели от холода. Дома нас растирали снегом и втирали в кожу едкий скипидар, отпаивали горячим молоком с медом.

Встреча Нового года — это самый любимый и незабываемый праздник детворы. В каждом доме на самом почетном месте красуется пахучая пушистая елка. Мама достает коробочку с елочными украшениями. Вся семья наряжает зимнюю красавицу. Папа укрепляет ее в крестовине. Мама осторожно освобождает от ваты игрушки из разноцветного стекла. Каждому не терпится повесить блескучую игрушку на зеленую колючую ветвь. Бусы, серебристый дождик и гирлянды из цветных лампочек завершают новогодний наряд. Старший брат Мухтар водружает на верхушку елки пятиконечную звезду. Мы ставим у подножья елки Деда Мороза и Снегурочку. Вот и готова елочка. Все замирают в восторге и умилении, а она вся переливается, как драгоценные камни в шкатулке. Каждая елочная игрушка изготавливалась и расписывалась вручную. Бусы оплетали замысловатыми вензелями серебристый шар, вот кедровая шишка, вот избушка, сосулька, шар как прожектор, снеговик. Что ни украшение — то произ¬ведение изящного искусства. Разглядываешь волшебный наряд новогодней красавицы, а он искрится мириадами звезд и при загорании лампочек вспыхивает, как фейерверк. Красота, аж дух захватывает. Сегодня игрушки штампуют, неинтересными и невзрачными они получаются.

Во всех домах готовятся к встрече Нового года: печется сдоба, обильные яства. Чтобы новый урожай был богатым, новогодний дастархан должен быть щедрым.

Выстрелы пробок шампанского, возгласы, пальба из ракетниц, веселое пение разносится по зимним улочкам. Каждый загадывает под Новый год самое заветное желание. "Говорят под Новый год все что пожелается, то всегда произойдет, то всегда сбывается."

Потом приходит христианское рождество. Девушки гадают, просиживают ночами у зеркал, пытаясь узреть облик "суженого-ряженого". А мы, дети, ходим "колядовать" по соседним домам. Рассыпаем зерно, поем песни. Валерка Коновалов, надев тулуп наизнанку, пляшет под перезвон бубна. Целый мешок всякой вкуснятины насобираем, потом будем дружно это все уплетать.

Каждое время года по-своему прекрасно. Вот только поздняя осень и ранняя весна с холодными дождями и резкими порывами ветра навевает тоску, не побегаешь по улице. Приходится отсиживаться дома и играть с котом Кузей, который целыми днями дремлет у контромарки — печь вертикальная, как колонна, обитая железом. Раньше ее топили углем. Потом, когда провели природный газ, внутри горел голубой фитиль огня, обогревая смежные комнаты.

Как-то летом, когда окна и двери в доме не закрываются, залетел голубь в окно. Кузя начал гоняться за ним, поймал и прокусил ему крыло. Раненый сизарь забился за буфет, где кот не мог его достать и притих. Прибежав с улицы, устав от игр, я прилегла на диван и уснула. Сквозь сон слышу возню и шорох. Испугалась, окликнула: "Кто там?". Никто не отзывается, напугалась до смерти. Наверное, чрез открытое окно в дом забрались воры и роются в шкафу. Лежу ни жива, ни мертва. Сейчас зайдут и убьют меня. Опять раздался подозрительный шум. Шагов не слышно. Я осмелилась приподняться с дивана, озираюсь, вокруг никого. Кто-то за буфетом шебуршит. Человек туда не пролезет, наверное — мышь. Заглядываю и вижу, в углу забился голубь. Мы с братом еле вытащили оттуда бедолагу. Он раненый не может взлететь. Перевязали крыло. Напоили, накормили хлебными крошками. Через несколько дней он упорхнул, подальше от разбойника Кузи.

В одни из летних каникул нас с братом Сериком и сестрой Розой повезли в горы — на джайляу к дяде Махану, двоюродному брату матери. Высоко в горах в горном ущелье раскинули свои полушария чабанские юрты. На зеленых склонах паслись стада овец и коз, издали напоминая белые облака. У горной речушки с прозрачной шумной водой важно прогуливаются вечно-жующие коровы, спустился на водопой табун лошадей. Дядя Махан заведовал всем этим хозяйством.

Мы жили в одной из юрт вместе с доярками. Рано утром, когда еще густой туман висел над ущельем, и горная прохлада высыпала росой на обильных травах, поднимались доярки на утреннюю дойку. Мы же крепко спали под верблюжьими одеялами. Вечером же пытались подоить коров, но страшно боялись их. Помогали процедить молоко, которое из ведер белой рекой переливалось во фляги. Утром их увозили на молоковозах в город. На молзаводе молоко перерабатывали, готовили ряженку, варенец, творожки с изюмом — излюбленное лакомство детворы. Обмелели видно те молочные реки. Сейчас чаще молочные продукты делают из порошка.

Удивительный войлочный дом у чабанов. Как в сказке скатерть-самобранка, та, что накормит и напоит досыта. Так и юрта, в считанные минуты сооружается этот рукотворный шатер. Собирается остов, скрепляется арканами, утепляется кошмой и готово жилище. Зимой тепло, летом прохладно. Никакая нечисть не заползет. Украшали юрты шкурами охотничьих трофеев — волков, лис. Откроешь ночью "дымник" — верхнее отверстие — и взираешь на звездное небо, лежа в постели. Универсальная юрта служила казаху и сауной. С гор скатывались валуны в ущелье, поближе к реке. Затем вокруг разжигался огонь, камни накаляли докрасна. Вокруг них быстро ставили юрту, чтобы эти камни находились внутри нее. Кошма хорошо удерживает тепло и жар камней, как прокладка термоса.

Развешивали пучки целебных трав — череды, мяты, душицы. Люди, скинув одежду, заходили в эту сауну, рассаживались вокруг раскаленных камней, обмазывали тело медом. Пот с них лил в три ручья. Затем переходили в соседнюю юрту, обмывались водой с настоем лечебных трав. Там им делали массаж, каждый суставчик, каждую косточку перебирают опытные руки костоправа. Те, что помоложе, выбегали окунуться в ледяной горной речке, а потом обратно в "парилку". После этой народной бани помолодеешь на несколько десятков лет.

Вечерами, лежа вокруг дастархана, потягивая ароматный чай, вскипяченный в самоваре из горной воды, перебирая струны домбры, все дожидаются, когда подадут бешбармак. Булькает сорпа в большом казане. Мясо уже поспело. Сброшены в бульон кусочки тонкого теста, настаивается лук со специями — "туз-дык". Вылавливают тесто, раскладывают на блюде мясо, поливают "туздыком". Заносят на первом блюде баранью голову и "'жан-бас". Потом большое блюдо с мясом и тестом. Голову подают почетному гостю, который сидит в красном углу — торде. Он ее разделывает. Раздает всем присутствующим с присказкой. Нам, детям, достаются хрустящие уши. Другим — "зоркий глаз", снохам "певчее небо".

Это целый ритуал. Мясо нарезают на куски. Каждому достается косточка. Зятю — грудинка, снохам — ребрышки, мужчинам — бедренные и берцовые кости, женщинам — позвонки. Все при деле, обсасывают косточки. Потом готовят ми-палау, вскрыв черепную коробку бараньей головы. Едят бешбармак руками, отсюда и название блюда — "пять пальцев". Так вкуснее, не то что вилкой, потом "пальчики оближешь". Старики масляные руки вытирали об ичиги — мягкие как лайка, кожаные сапоги. "Ететке, сорпабетке" – «Мясо – к мясу, бульон – для лица».  Сорпу — бульон пьют, добавив в нее катык — кисло-молочную творожную массу. Пот пробивает, лоснятся лица едоков. Насыщаются до "благородной отрыжки". Значит, понравилось угощенье гостю. Потом опять пьют чай, чтобы он не остыл, в патрубок самовара вставляют саксаул. Он придает особый аромат напитку и хорошо держит тепло.

Трапезу сопровождают долгими поучительными беседами. Не меньше, чем поедание мяса, казахи любят меткое слово, ценят мудрость древних поговорок. Часами могут слушать, затаив дыхание, терме-речетатив устных летописей и легенд. Особым почетом окружали степняки кюйши-сказителей. Простая по конструкции домбра и человеческая память передавали из поколения в поколение сокровища казахских степей — народные песни и кюи. Талантливые сыны и дочери вносили в эту сокровищницу свои драгоценные вклады.

Существовали свои строгие законы, особая "степная философия". Мудрые бии справедливо решали спорные вопросы, вершили честный суд. Казахи дорожили своими вековыми традициями и добрым именем. Слово отождествлялось с честью и достоинством. Ораторское искусство оттачивалось как дамасский клинок. В состязаниях-айтысах побеждал самый ироничный и достойный сказитель-импровизатор. И сегодня они собирают большую аудиторию любителей меткого и глубокого по смыслу слова.

Кочевой образ жизни вынуждал приспосабливать все хозяйство для быстрого перемещения, начиная от разборного жилища до детской люльки "Бесiк" — это тоже гениальное изобретение степняка. Ребенок лежал в люльке сухой и изолированный под покрывалом. Из берцовой бараньей кости делали своего рода отводную трубку для мочи, просверливая отверстие в кости — "шумек". Младенца укладывали в люльку, между ног вставляли шумек, особенно было удобно с мальчиками, перехватывали тело полосками ткани и укрепляли веревками на перекладине. Детские "неожиданности" стекали по трубочке в глиняный горшочек, вставленный в днище люльки, свой личный унитаз, дитя было всегда сухим. И не надо никаких пеленок, постирушек и памперсов. Погрузил люльку на телегу, на коня и в путь — на новую кочевку.

Своего старшего сына Ержана я тоже укладывала в бесiк. Жили мы тогда в рабочем мужском общежитии. Вырос ребенок здоровый и спокойный. Хотя тесть упрекал меня в поклонении пережиткам прошлого, но мудрость народа безгранична. Позже, когда вторая сноха занавесила весь их дом пеленками, он вспомнил о достоинствах бесiка.

Второй бесспорной ценностью у казахов являются лошади. На Луговском конезаводе в Жамбылской области выращивают ахалтекинских скакунов. Их знаменитый предок — Абсент(1952-1975) чистокровный жеребец, на котором в 1960 году Сергей Филатов стал первым советским олимпийским чемпионом по конному спорту.  Ему на родине установлен памятник.

В шесть лет степняки первый раз сажают мальчика на подаренного стригунка. И с этого возраста он его верный спутник. Мальчишки любовно пестуют своих четвероногих красавцев, готовят их к скачкам.

Весной, когда степь надевает свой самый красивый камзол из алых маков и голубых колокольчиков, щедрой россыпью разбросанных по зеленому бархату изумрудных полей, собираются на той — пиршество сельчан всех окрестных аулов. Если у христианских и католических народов самыми большими праздниками являются рождество и встреча Нового года в зимнюю пору, то у мусульман таким праздником был Наурыз. Приход Нового года с первыми весенними мартовскими лучами солнца, когда происходит пробуждение и возрождение природы. Наурыз — это праздник обновления и торжества жизни.

По всей степи раскиданы, как войлочные тюбетейки, юрты, в которых накрывают щедрый дастархан. Готовят из семи злаков наурыз-коже, ритуальный густой, как суп-пюре, напиток и угощают им гостей.

Джигиты готовятся к байге, скачкам. Возбуждены их скакуны. Они выстраиваются в живую цепочку и по команде, одновременно, срываются с места. Народ свистом и возгласом поддерживает своих участников. Болельщики заключают между собой пари, кто придет первым к финишу. Ставят барана на спор, как залог.

Бедный безропотный баран, он теперь как национальная валюта. Денег нет у сельчан, и за все расплачиваются скотом. Пришедшего первым джигита носят, как национального героя, на руках. А скакуна потом просят для случки, чтобы улучшить поголовье.

Народ крепко помнит, кто, когда, был призером в скачках. Мужчины посолиднее меряются силой в конной схватке "кокпар", отбирая друг у друга страдальца — козла. Молодые джигиты весело перемигиваются, готовясь к старту. Кому же из них достанется горячий поцелуй красавицы, а может быть и плеткой она остудит их юношеский пыл. Эта скачка в погоне за красавицей носит название "Қызқуу" — догони девицу.

Все односельчане зорко следят за соревнованиями и бурно выражают свою реакцию. Не дай бог, опростоволоситься, засвистят и осмеют неудачника, это побольнее девичьей плетки бьет по мужскому самолюбию. Как белая чайка проносится над весенней степью красавица на белом иноходце, а за ее спиной, как громадная и шумная волна, джигиты на своих скакунах.

Вечером разгоряченная молодежь отдыхает, раскачиваясь на качелях "алтыбакан". И разносит ветер задушевные мелодии по степным просторам. Народные напевы подхватывают то тут, то там. А домбра в руках искусного исполнителя может и без слов передать чувства влюб-ленного юноши. Вот вспыхнуло, как тюльпан лицо девушки. И прячет она в смущении свои смородиновые глаза. Только тонкие пальцы, унизанные серебряными кольцами, перебирающие тугие косы, выдают ее ответное волнение нежным перезвоном.

А бойкие и зоркие молодайки "дженгей" — жены старших братьев все видят. О, это знатные свахи! Они знают тайну и помогут подобрать влюбленным ключик к девичьим сердцам.

Весна. Пробуждается весь мир от зимней спячки. Разглаживаются морщины под теплыми весенними лучами. Сердце у людей не стареет, оно всегда открыто для любви, как гитара для песни. Только тронь нежно пальцем струну, и оно застучит и запоет соловьиную песню.

Хмельной напиток из молока кобылиц — кумыс, теплом растекаясь по крови, ударяет в голову. Зятья заигрывают с молодушками и сестренками жен — "балдыз". Как легкий воланчик бадминтона, перелетают едкие шутки, прибаутки от молодух к джигитам. Им вторит домбра. Раскаты смеха разносятся над вечерним туманом. Раскачиваются на качелях влюбленные парочки и неугомонная детвора.

Теплая ночь звездным покрывалом спускается в ущелье. Цокают кузнечики и сверчки. "Кто там глухо ухает?". Это филин. Его перьями украшают "борик" — головной убор девушки. Ночная таинственная жизнь вступает в свои права. Нам пора спать. Забираемся в юрту и утопаем в мягких корпеше. Первые лучи солнца, как солнечные "зайчики", проникают через "шанырак" и дырочки, выеденные молью в кошме, скользят по нашим сонным лицам, мы прячемся от них под одеяла. Старшие встали, их ждет работа, у нас каникулы - отсыпаемся.

Проснувшись, бежим умываться к горной речке. Вода в ней ледяная, сон как рукой сняло. Бодрые, мы возвращаемся в юрту, где уже накрыт завтрак. Парное молоко, баурсаки, курт, сметана. Утром на джайляу стоит дурманящий аромат, настоянный на разнотравии и разноцветии, окропленный утренней свежестью тумана. В горах полно целебных трав, целая зеленая аптека. Только не ленись, собирай, от всех болячек и недугов натуральные лекарства.

Детские годы в жизни человека — это как часы рассвета в природе. Дети, как ангелы — чисты и невинны. Детский мир — это рай земной, когда царит благоденствие и доброта, открытость всему светлому, беззаботность и радужность взглядов. На заре пробуждается мир. Нет ничего милей, чем лица спящих детей. Какой будет земля в будущем, зависит от этих кучерявых смоляных, льняных, вихрастых головок. Пусть только светлые мысли приходят к ним в голову и руки творят добрые дела!

Народный поэт Музафар Алимбаев любит эти ранние часы рассвета. Бывало, будит он своих спутников в ауле еще до зари, приговаривая: '"Вставай быстрее, пока все спят - наглотаемся вдоволь свежего нетронутого воздуха!" В этой ситуации есть своя философская мудрость. "Точка росы" — пробуждение мира. Она так же завораживает, как и часы вечернего малинового заката небесного светила.

За световой день ребенок, наблюдая за окружающим миром, познает несравнимо больше, чем потом за долгие годы учебы в школе и вузах. Так как он сам является неотъемлемой частицей этого целого, главным винтиком в сложном механизме жизни. Он сам познает ее без подсказки и учительской указки. Видимо, это самый нужный урок. И то, что вынесет ребенок из своего детства, будет точкой отсчета его хронометра, фунда-ментом его познаний, философией дальнейшей жизни. И чем дальше мы удаляемся от детства, тем чаще мы возвращаемся в те годы.  И как озарение нисходит к нам понимание окружающего мира, каким бы сложным и запутанным он ни был. Философия жизни проста и сложна. Чтобы разобраться в ней, четкими ориентирами, заложенными в неокрепших умах и сердцах, будут векторы добра и зла, лжи и честности, силы и слабости. Каждый выбирает свое. Но в детях закладываются одни понятия. Они изначально чисты душой и помыслами. Это от нас, взрослых, зависит какой крен возьмет их корабль в житейском плавании. Среди неразберихи и хаоса — счастливое детство, как маяк, укажет заблудшему верный, спасительный путь к лучшему, земным твердыням — добру, чести и справедливости. Наступит царство разума и благоденствия!

1996

 

СТАНЦИЯ МОЕГО ДЕТСТВА

Вновь позвала меня дорога. Долго не раздумывая, беру билет на скорый поезд. Честно говоря, не люблю самолеты с их салонной чопорностью и отчужденностью. В поезде я чувствую себя гораздо уютнее и непринужденнее. Как старый добрый знакомый, встретил меня вагон, гостеприимно распахнув, как душу, все двери купе. Удобно расположились чемоданы и сумки, скрывшись под нижними спальными местами. Сказаны слова на прощание. И вот уже медленно поплыли, как кадры знакомой кинохроники, здание вокзала с его извечной суетой, ларьки «Союзпечать», «Соки-воды». Как строгий контролер, вытянувшись, стоит семафор, открывший нам зеленую дорогу.

Вскоре по всему вагону разносится запах колбасы и вареной курицы. Весело гудит печь. Значит, будем пить чай горячий. В поезде всегда царит оживление, завязываются новые знакомства, каждый чувствует себя, как дома. За окном мелькают полустанки и поселки, поражают своими масштабами необъятные просторы нашей родной земли.

Незаметно спускаются сумерки. Насытившись и утолив свое любопытство, сладко посапывает мой попутчик – голубоглазый малыш. Под размеренный перестук колес засыпаю и я.

Удивительное свойство – человеческая память. Каждый раз, когда я проезжаю мимо этой станции, она как бы невидимой рукой прикасается ко мне…

От резкого толчка вагона я просыпаюсь, с тревогой вглядываюсь в темноту за окнами. Неужели проспала? Нет еще рано. Успокоившись, засыпаю, но при каждой остановке поезда соскакиваю: «Она?»

Каждый раз с трепетом ожидаю этой встречи.

И вот, наконец, станция Луговая.

И будто огромная волна захлестывает меня, мне трудно дышать. Картины далекого детства набегают одна на другую, как километры этой дороги.

- Здравствуйте, родные и милые места! Здравствуй, светлый мир детства!

Сквозь навернувшиеся слезы все яснее проступает лицо моего деда с его хитрой улыбкой. Он похож на знаменитого Алдара-Косе своим лукавым прищуром глаз и веселым нравом.

Дедушка был высок и широкоплеч. Правильные черты его лица подчеркивались усиками и бородкой, от уголков глаз веером расходились морщинки. Годы немного ссутулили его. Лицо дедушки загорелое, пропитано солью и теплом солнца, щедрого для тех мест, где прожил он свою жизнь. Звали дедушку Тлеубай, его брата – Тлеукул. И было у них девять сестер. Тлеу означает выпрошенный.

Бабушку звали Тындым – затишье. Она была белотелая, дородная, вся такая мягкая и теплая.

За смуглый цвет кожи деда прозвали Карашалом – черный дед. Он протягивает ко мне свои руки с огрубевшими мозолями. Они такие сильные и ласковые. В детстве мы с братом висли на них, как на качелях.

- Здравствуй, милый дедушка! Вот я и приехала.

Все самые добрые воспоминания о детстве связаны у меня с дедушкой. Детский садик я не любила, хотя там работала моя мама. Манную кашу и тихий час еле выносила. Каждый день я сбегала из сада, жили мы тогда через дорогу, и с ревом возвращалась в сопровождении домашних. Зато с нетерпением ожидала лета, когда нас с братом увозили к деду. Ни сад, ни огород, никакие блага не удерживали нас в городе. Там, где жили родители нашей мамы, ничего не было, кроме солончака, но там были свобода и вольный воздух.

Старики жили на станции Луговая. Вокруг села простирались огромные зеленые луга, давшие название поселку.

Повсюду мы с братишкой следовали за нашей старшей сестрой Розой, она постоянно жила у стариков. Мы ходили на луг собирать кизяк, потом складывали его возле сарая в огромные пирамиды. Бабушка топила кизяком печь на улице и пекла лепешки.

Бегали мы за водой, это через несколько улиц. Впереди шла сестра, словно балансируя коромыслом, как канатоходец в цирке. С гордостью она объявляла местным забиякам, что мы ее городские родные, и они не трогали нас.

Каждое утро дедушка выгонял скот на луг, и мы каждый день собирались ему помочь в этом, но всегда просыпали. Вставать надо было рано, до восхода солнца. Бабушка не давала нас будить: «Пусть отсыпаются до садика». Сестра недовольно фыркала: «Подумаешь, городские неженки!». И вот уже начинало припекать солнышко. Мы с братом Сериком виновато выходили из дома. Во дворе возле печки привычно хлопотала бабушка. Повсюду разносился неповторимый запах свежеиспеченного хлеба. Никогда больше мне не доводилось есть таких вкусных лепешек, какие пекла бабушка.

Братишка помогал ей растапливать самовар. Мы с сестрой накрывали дастархан, расставляли сахар, сладости, домашнее масло, сметану, молоко. Вот уже все готово, остывают румяные лепешки, издавая аппетитный запах, закипел самовар. Но что-то запаздывает к утреннему чаю дедушка. Братишка выбегает на улицу встретить его. И вот показывается на своем ослике наш дед, бережно держа в одной руке большую коробку, а в другой поводья. «Это детям», - говорит он, передавая бабушке коробку. В ней мы обнаруживаем конфеты.

- Ой бай! – вскрикивает бабушка, - Ты решил их оставить без зубов!

- Ты что, старая, они же не будут есть их разом, - останавливает ее дедушка.

И вот все мы садимся за дастархан. Бабушка разливает чай. В переднем углу расположился дедушка. Он доволен собой: обрадовал внучат. Чай пьем не спеша, с толком.  Дед рассказывает о том, что видел на станции, кого из знакомых встретил.

После завтрака они с братом работают во дворе, убирают в сарае. Потом дедушка катает его на ослике. Мы с сестрой занимаемся уборкой в доме, а бабушка готовит обед.  Дом у дедушки глинобитный, даже пол из глины.

По случаю нашего приезда дедушка всегда резал барана.  Он мастерски разделывал тушу, обильно посыпая ее солью. Бабушка с сестрой чистили внутренности барана, готовили куырдак. Мясо заносили в сарай, подвешивали под потолком, там оно проветривалось, хранилось в сухом виде. Ведь старики не признавали холодильников. Мы с братом одни боялись ходить в сарай, нам казалось, что там живет кто-то страшный. В этом низеньком старом доме, теперешнем сарае, родилась наша мама.

Незаметно наступал вечер. Мы все бежим на луг встречать стадо. Степенно шагает за нами дедушка. Как козлята, мы резвимся, с нами играет наш дед. Устав, он идет к старикам, которые, удобно расположились на траве, ждут стадо. Здесь они встречаются каждый день, чтобы обменяться новостями. «Дети-то подросли, внук – почти джигит! Как зять, дочь?» Неспешно, заинтересованно обсуждают старики все новости.

Фамилии моих современников-казахов происходят от имен отцов и дедов. О многом они могут поведать: кем был твой предок – охотник, пастух, или сколько повитух принимало роды у роженицы, или где родила невестка. Так произошли имена: Койшибек, Койлибай – хозяин овец, Жилкибай – хозяин лошадей, Баймолда – богатый мулла, Ушкемпир – три старухи, Койбагар – пастух, Тунгушбай – первенец, Кенжетай – последыш. Бедняки в благодарность Богу называли своих детей Кудайберген, Рахманберды – Бог дал. Дети у них часто умирали от болезней, голода. Родители как бы вымаливали детей у Всевышнего, называли их Тохтар, Турар, Токтасын – пусть задержится, Омирзак – длинная жизнь. Чтобы отвести от детей дурной глаз, они давали порой обидные, незвучные имена: Итбай – хозяин собаки, Жаманкул – плохой.

Если рождались одни девочки, то последнюю называли Улболсын, Улмекен – пусть будет сын – в надежде на рождение наследника.

Называли детей Амангельды, Жаксылык, Аманжол – в добрый путь, - как бы благословляя их.

Лишь байским детям давали благозвучные, иногда грозные, религиозные имена – Абдулхаир, Аблай, Уалихан, Амирхан… Нередко называли детей созвучными именами, думая, что один ребенок удержит другого. И в настоящее время эта традиция сохранилась. Так, называют детей Аскар, Асет, Асель, Асем или Айжан, Нуржан, Ержан, Маржан. Но в этом отражается скорее склонность казахов к стихосложению. Ведь раньше в айтысах – состязаниях певцов-импровизаторов – мог принять участие каждый желающий.

Летопись казахских имен – это живая история народа, человеческих судеб и времен.

С приходом новой жизни появились новые имена – Совет, Октябрь, Мэлс, Трактор, Вилен, Сталь, Ким, Марлен.

Имена мох сверстников: Куаныш – радость, Нурлан – сияющий, Арман – мечта, Бахыт – счастье – звучат восторженно и лаконично.

Мою маму зовут Жарылкасын. Жарылкау – пусть бог облагодействует. Это мужское имя. У дедушки было десять детей, но болезни и голод унесли девять из них. Осталась только моя мама. Не было у дедушки наследника, поэтому дочь он воспитывал как мальчика. Росла она бойкой девчонкой. Как ни уговаривали родители, она все же уехала в город. Поступила учиться в институт. Потом вышла замуж и осталась в городе.

Загрустили старики, но мама отдала свою первую дочь им на воспитание, сама продолжала учебу. «Милостив Аллах, не отнял последнего ребенка, вот и внучат дал», - думал дедушка, глядя на нас.

«Идут, идут!» - закричали голосистые деревенские мальчишки. И мы вслед за ними бежим встречать стадо. Утомленное, насытившись за день, оно огромным облаком приближалось к селу. Впереди шли размеренно коровы, раскачивая выпирающими в стороны круглыми боками, за ними семенили козы и бараны. Криками и возгласами встречали их юные хозяева и с веселым гиканьем загоняли по своим дворам.

Наша корова, покачивая головой, приветствовала хозяйку. С нетерпением мы терлись возле бабушки, каждому хотелось подоить корову. Правда, у нас ничего не получалось, и мы довольствовались тем, что помогали процедить парное молоко, а потом с наслаждением пили его. Бабушка ласково глядела на нас: «Пей, пей, мой жеребеночек, в городе такого нет». Из этого молока она готовила масло, сметану, айран, курт. Так, мы воочию убедились, откуда молоко.

Бабушка еще хлопотала по хозяйству, а мы, поужинав, забирались на крышу сарая. Там сестра приготовила нам постель. Мы долго всматриваемся в звездное небо, о чем-то болтаем и незаметно засыпаем.

Удивительное свойство детской души – наивность. Когда мама была беременна нашим младшим братишкой Бериком, я все удивлялась, почему у нее так растет живот. «Это ты чая много пьешь», - сердилась я и отнимала у нее пиалу. Бабушка смеялась: «Нельзя так, скоро мама вам купит братика или сестренку». Честно говоря, я не очень хотела сестренку, боясь, что тогда папа будет любить меня меньше. Дома отец сделал ремонт, вскоре мама родила братишку. Помню, сколько гостей было в доме – приехали и родители мамы. Они со слезами на глазах смотрели на малыша и благодарили Бога за внука.

Всю ночь мы с братом соскакивали от крика малыша, с интересом наблюдая, как мама его кормила и пеленала.

Самым интересным было, когда мама с бабушкой купали маленького. «Когда он вырастет и будет с нами играть?» - спрашивали мы. «Скоро, скоро», - говорила бабушка.

Когда пришло время отнимать братика от груди, нас с ним отвезли к дедушке. Малыш бал забавный, толстый карапуз, быстро ползавший за нами на четвереньках. Потом он начал вставать. Приехала мама, он расплакался, словно злясь на нее за долгое отсутствие, и бил кулачками по груди, но грудь уже не брал.

Ему исполнился год. Дедушка зарезал барана. Готовили обряд. Пришли подруги бабушки. Пели песни. Одна из них, самая проворная, обвязала ему ноги разноцветной веревкой, потом разрезала ее посередине, и братик сделал свой первый шаг. Он шел, неумело ступая, вытянув руки. Мы бросали вверх конфеты и монеты, радостно прыгали, весело улыбался малыш, чувствуя на себе всеобщее внимание.

Теперь он взрослый, служит в армии.

Никогда не забуду, как однажды нас удивил дедушка. Это было за утренним чаем. Сестра купила нам конфеты – белые подушечки. Дедушка подумал, что это сахар и взял одну конфету. Тут его остановила бабушка, дед вспыхнул, поднял край скатерти и встряхнул ее на бабушку. Полетели пиалы, вся посуда смешалась в кучу. Бабушка спокойно встала и увела нас в соседнюю комнату. Дед наш остыл, заново накрыл дастархан и пришел за нами: «Старый стал, не вижу. Вы уж простите старика». Мы посмеялись над дедушкиной выходкой и пошли пить чай.

Мы с братом очень любили слушать рассказы дедушки о его трудной молодости. Однако о том, как он батрачил у бая с раннего детства, он не любил вспоминать.

Зато когда дед рассказывал о Турксибе, об электрификации села, глаза горели молодо и радостно. «Трудно было, непривычны были земляные работы. Но какой это был незабываемый праздник – встреча первого состава», - вспоминал он. Как яркие лампочки, загорались в каждой семье приметы новой жизни. Им, неграмотным батракам, было удивительно, что их дети могут на бумаге написать свои имена. Нам доставляло особое удовольствие расписываться вместо дедушки, когда ему приносили пенсию. Он не знал грамоты и награждал нас монетой за труд.

До конца своих дней дедушка с особым трепетом включал радиоприемник и вслушивался в голос диктора. Ему было диковинно, как это ящик и говорит, и поет на разных языках, как живой. А нас в свою очередь удивляло, как это без часов дедушка мог точно сказать, который час. улыбался дедушка: «Жизнь подсказывает». И почему это дедушка каждый день молится, ведь мы в школе проходили, что Бога нет, что это сказки для бедных людей.

Да, много нового появилось в наших казахских степях в последнее время. Мог ли мечтать дед о том, что его дети и внуки будут врачами, учителями, инженерами, что с наших просторов будут стартовать в космос.

Все это удивляло и радовало деда. Но он все же не очень доверял технике. Его старый ослик казался ему надежнее, несмотря на то, что с этим осликом часто приключались разные истории. Иногда он пропадал, вернее, его воровали озорные подростки. Долго не раздумывая, дед отправлялся на поиски. И находил его то в одном, то в другом селе. Счастливый, он возвращался домой на своем верном иноходце.

Дед был весельчаком и балагуром. Вот и для нашего братишки он придумал занимательную историю.

Давным-давно в этих краях жил храбрый батыр-воин. Он защищал бедных, был справедливым и щедрым. Был у него булат-меч, разукрашенный драгоценными камнями. Перед смертью батыр зарыл его в степи, чтобы из-за него не повздорили сыновья.

«Вот ты вырастешь, - говорил дед внуку, - мы найдем меч, это будет хороший калым за невесту». Ведь раньше часто бедняк оставался без жены, если ему нечем было заплатить за нее. Милый дедушка переживал о судьбе внука, как будто забывая о том, что отошли те времена и что теперь никто никого не покупает, и люди все равны и свободны.

Приезжая к нам в город, дедушка всегда покупал мороженое. Сам не ел его, только ухмылялся: летом – снег. Так было и в последний его приезд. Совсем старым он стал, возле самого дома заблудился. Растаяло почти мороженое.

В прошлое лето опять украли у дедушки его осла. Он нашел его, привязал на привычное место и вскоре слег. Врачам он не доверял. Тихо, без жалоб уходил он.

Со всех окрестных сел собрались те, кто знал нашего дедушку, чтобы проводить его в последний путь. Все любили его за веселый нрав. Мы, дети, не понимали, куда ушел наш дедушка. Но все наши воспоминания о детстве связаны  с ним.

Вечерами, управившись по хозяйству, бабушка пряла пряжу, тихонечко напевая старинные песни. Мы, лежа на корпешке, подперев ладонями подбородки, наблюдали за прялкой. Она крутилась, как волчок, и сматывала шерсть в упругую нить. Потом из этой шерсти бабушка вязала нам теплые, пушистые носки. Наша бабушка была рукодельницей. Она умела делать домотканые ковры – текемет, алаша, кииз. Приезжая к нам в гости, старики всегда привозили гостинцы и обязательно теплые вязаные носки.

Незаметно пролетало время. В конце лета за нами приезжали родители и старший брат Мухтар. Они гостили несколько дней, помогая старикам по хозяйству. Нам страшно не хотелось уезжать, но надо было готовиться к школе. Вот бы убежать далеко, где гуляет за лугом стадо, превратиться в резвых лошадок. Дедушка нас уговаривал: «Езжайте, дети, будете учиться, станете большими людьми, а я к вам в гости буду приезжать».

Бабушка укладывала нам в дорогу банки с домашней сметаной и маслом, свежие лепешки, курт.

Дедушка беседовал с папой, расспрашивая о здоровье его родителей, которые жили с нами в городе. Он живо интересовался городскими новостями, тем, как живут в тех местах, куда ездили отдыхать наши родители. Нас же больше интересовало, что нам привезли с юга. «Увидите дома», - говорила мама. Однажды она протянула нам гладкие, круглые, как орешки, камешки, взятые с пляжа, и научила нас играть с ними. И мы убегали разучивать новую игру.

У сестры лучше получалось. Она ловко подбрасывала камешек, тем временем подбирая другой, лежащий на полу, и подхватывала первый. Родители привозили гостинцы с юга, фрукты из нашего городского сада, овощи. Мама восторгалась нашим загаром и тем, как мы подросли за лето.

Через несколько дней нас увозили в город. После смерти дедушки бабушку и сестру родители увезли в город. Когда-то дедушка подарил нашей бабушке будильник. С ним она никогда не расставалась, любовно его заводила и прислушивалась к его ходу. «Так билось сердце моего Тлеубая», - говорила она. Когда будильник сломался, бабушка плакала. И успокоилась только тогда, когда его починили. До конца своих дней она сохранила верность и любовь к нашему дедушке. И ушла из жизни почти вслед за ним.

Прерывистый гудок тепловоза прервал мои мысли. Вот он, знакомый вокзал моего детства, рядом высятся новые постройки. Суетятся немногочисленные пассажиры.

И вновь нахлынули воспоминания. Мы с сестрой и женщинами из соседних домов бегали вечерами на вокзал к пассажирским поездам. Там бойкие соседки предлагали сонным пассажирам вязаные из крашеной бараньей шерсти шапочки. Сестра тоже умела вязать их. Мы, радостные, бегали по перрону, заглядывали с интересом в окна вагонов. Поезд медленно трогался, унося неведомый нам мир.

И вот теперь я сама в вагоне, а за окном до боли знакомый вокзал.

Нет тех громкоголосых соседок, нет тех шапочек. И все, что связано с этой станцией, мне теперь кажется таким далеким и светлым, как звезды. Здесь осталось мое детство. До свидания, старый вокзал! До свидания, дедушка! Поезд медленно отходит от станции моего детства, набирает ход. Впереди много нового, впереди – целая жизнь.

1985

 

                  Маевка

Этот день мы ждали всю долгую зиму и холодную раннюю весну.  Земля, как новобранец, проглядывала сквозь оттаявший снег и прошлогоднюю бурую листву, подставляя свою обритую «под Котовского» - наголо голову теплым, ласковым лучам весеннего солнца; вот уже кое-где пробилась зеленым ежиком свежая травка, из набухших почек проклевывались липкие листочки. Постепенно весна брала бразды правления в свои руки, не поддаваясь капризам и нападкам старухи-зимы: отзвенела капель, все громче звучат трели и щебетанье веселых пичуг.

 Город украшает яркая зелень листвы, алые тюльпаны. Разноцветные флаги развеваются на ветру.  Канун Первомая.  С песнями, с букетами сирени и под транспарантами в оглушительном шквале духовых оркестров, с воздушными шарами, с запахом жареных пирожков и лимонада «Дюшес» живой многоголосый людской поток волной прокатится по центральным улицам городов и сел.

 «Приветствуем славных тружеников орденоносного завода им. Кирова! Ура, товарищи! Приветствуем самоотверженных работников нашего здравоохранения, стоящих на страже народного достояния – здоровья советских людей. Нашим славным врачам и медицинским сестрам – ура, товарищи!» Эти здравицы и приветствия разносились из рупоров над ликующими колонами демонстрантов. Ура, ура! Словно раскаты грома, отгремев, стихал и рассеивался этот людской затор. Первомай – он как торжественный аккорд перед долгожданным моментом.

На следующий день – второго мая мы ежегодно отправились на маевку в горы. «Ну, дети, собирайтесь! – объявлял отец. – Завтра поедем в горы». – «Ура!» К дому покатывал автобус с папиными сослуживцами и членами их семей.  Мы загружали большой казан, флягу с водой, сумки с едой и отправлялись на отдых. Динга – наша овчарка, чувствуя общее волнение, тоже проявляла свое нетерпение, высовывала морду из окна автобуса, улавливая новые, незнакомые запахи.

   Оставив позади городские улочки, автобус, пыхтя, взбирается по горной дороге и, весь раскаленный, тормозит в ущелье возле грохочущей речки.

 Все дети, как разноцветные бабочки, тут же выпрыгивают из душного салона и разбредаются по горным склонам. Динга носится от одной компании к другой, пугаясь собственного лая, который горным эхом разносится от склона к склону.

   Взрослые ребята и родители разгружают баулы, натягивают тент, расстилают кошмы, корпеше.  Разворачивают большой дастархан, раскладывают на нем снедь, приготовленную накануне, - баурсаки, пирожки, беляши. Каждая хозяйка готовится заранее, чтобы не ударить в грязь лицом.

   Мужчины едут к ближайшим чабанам за барашком и кумысом.  Удачно сторговываются и, задобрив пол-литрой, возвращаются, как с удачной охоты, обратно. Освежеванную тушу барана разделывают и готовят куырдак, сурпу, плов. Растапливают самовары.  В общем, кипит работа, шумит, как горная речка. Мужчины, выполнив свою миссию добытчиков, откидываются на груду одеял и корпеше, на подушки и затевают свой бесконечный преферанс. «Мизер, пас, вист, раз…», тасуют карты.  Моему отцу, как всегда, фартит, идет карта. Он признанный чемпион.  Лицо его освещено улыбкой, глаза сосредоточенно бегают, здесь его математические способности находят свое подтверждение, он подбадривает своих напарников, внимательно следит за картами.

    Мы, дети, как кладоискатели, обшариваем близлежащие склоны гор, собираем цветы, грибы. Обследуем каждый клочок земли, все тропки. Спустившись к взрослым, на ходу схватив что-нибудь вкусненькое и утолив жажду, вновь, как скалолазы, осваиваем новые пространства. Я, отстав от детей по старше, на тропинке среди высоких сухих трав увидела змею. Застыв от ужаса, я начала истошно кричать: «Мама, мама!».  На мой крик прибежали Динга и Мухтар, мой старший брат.  Другие мальчишки оттащили меня к взрослым, к реке. Там, умыв меня, мама, напуганная не меньше, успокаивала и отпаивала чаем. Родители наказали своим чадам не отходить от них далеко.  Динга носилась вокруг, оберегая и предупреждая каждый наш шаг.  Мальчишки постарше следили за младшими, потом опять исчезали. Мы же играли вблизи родителей.  До позднего вечера мы носились по склонам. Мамы все хлопотали у дастархана, прогуливались возле речки, а отцы семейств, устав от резни в карты, играли в футбол и насыщались сваренным барашком.

   Мне всегда было жалко этих безропотных бедолаг.  «Мя-мя», - жалобно блеяли они; наверное, тоже зовут на помощь своих мам-маток. Я всегда привязывалась к ним, когда папа привозил их домой. Подкармливала травой и потом очень переживала, когда узнала их судьбу, не могла есть мясо. Ведь это были мои подопечные, такие же беспомощные дети.  Я всегда плакала и обижалась на деда и отца, когда они резали барана. Зато Динга радовалась, у нее будет пир.

Мама готовила бесподобный куырдак, жарила целые тазы пышных румяных беляшей. Семья была большая, с нами жили родители отца, нас пятеро детей и пара студентов – папиных бесконечных племянников. Одни заканчивали учебу, на смену приезжали другие, поэтому мама готовила все тазами – беляши, варенье, холодец.

   Маевка.  И перед глазами всплывают, как горбы верблюдов, изумрудные бархатные горы, они из каравана памяти, слышатся задушевные песни Шамши, голоса наших родителей, смех братьев и подружек, заливистый лай нашей красавицы-овчарки Динги.  Это мелодии и звуки детства.  Позднее, когда подросли мои собственные дети, я стала разучивать эти старые песни. Как бы из родника моей памяти они выплыли сами собой, ведь их часто исполняли мои родители: «Ты моя песня», «На берегу Арыси», «В лодке». Из реки времени, не текущей вспять, в лодке памяти возвращаются к нам ушедшие из жизни близкие, их голоса, их песни.

 Маевка.  Мы ждали ее каждый год, и этот день потом вспоминали очень долго.  Каждую маевку заканчивали трудовым десантом. Папа всех призывал то веники нарезать, то камни грузить, то песок – это нужно было для школы, он каждый год там что-то строил: то интернат для детей с разъездов, то столовую, то мастерские. Ездил сам на грузовике, весь этот стройматериал заставлял грузить на машину.

   Мужчины, разомлевшие от чистого воздуха и обильной сытой еды, подкалывали отца, отнекивались, но он упорно заставлял их следовать своему примеру. Высокий, жилистый, с открытым широким лбом, тонкими чертами лица, изящными белыми руками, он не боялся никакой черной работы, любил физический труд и до сих пор, несмотря на свои семьдесят лет, все делает сам. Какие у него помидоры, а виноград! Что-то прививает, скрещивает, друзья шутят: «Наш Мичурин». Придешь, бывало, к нему в школу и застаешь не в кабинете, а во дворе. Он, скинув костюм, переодевшись после уроков, уже наверху гудроном заливает крышу. Директор-трудоголик. Его даже эксплуататором детского труда называли.  Он всех своих собственных детей на даче, интернатских на полях заставлял трудиться, полоть грядки, поливать. Особого энтузиазма мы не испытывали, но следовали его примеру и, когда видели результаты своего труда, разделяли папину радость. И даже отдых должен приносить пользу.

 Обратно возвращались уставшие, загоревшие, обложенными этими вениками. Друзья подтрунивали над папой: «Ой, Асаке, отдыхал бы себе спокойно, какая природа, воздух!» Но, зная, что бесполезно ему перечить, каждый год с опаской ожидали, что на этот раз папа надумает, некоторые даже отказывались от поездки, зная, что папа обязательно заставит всех размяться.  А, по-моему, это здорово! Ведь 1 мая – это День солидарности всех трудящихся.  Мир, труд, май! И папа его отмечал так, как подсказывали ему беспокойное сердце и трудолюбивые руки.

 

                           ТУЛПАРЫ

Hа летнем пастбище недалеко от реки Толганай собрались всей компанией уже к вечеру. Нам повезло, нас встречал сам Тажгали в Кандыагаше. Остальные ребята колесили полдня по степи, благо джипы, как вездеходы, бороздили цветущую степь, разукрашенную яркими цветами, мягкую и пушистую, словно новая кошма из приданого новобрачной.

Если погода установится, то при такой жаре недели через две земля вся выгорит и будет неприглядной, как большие залысины на когда-то пышной шевелюре.

Вся степь была изрыта любопытными шустрыми сусликами, которые, став на задние лапки, с интересом обозревали непрошеных гостей на страшных машинах, некоторые, что посмелее, перебегали им дорогу.

К вечеру возле вагончика табунщиков собрались железные тулпары друзей, сверкая серебристыми бамперами и дальнозоркими фарами.

Утолив жажду свежим кумысом, путники обменивались последними новостями и обсуждали преимущества и достоинства каждой машины, а проще – ее навороты. В городе это визитная карточка мужчины. Номер и марка машины определяют статус ее владельца.

Внимание хозяет этих железных тулпаров привлекло облако пыли за озером. Табун лошадей темным пятном надвигался от горизонта, расплывался и обретал свои очертания. Вот уже обрисовывались и масти лошадей – от белоснежных, вороных, пятнистых, пегих до огненных. Табун шел на водопой, вел его золотистый вожак – Асаукула со своими кобылицами и жеребятами, послушно семенившими за своими мамашами.

Серебристо-серый жеребец по кличке Генерал вел свой косяк сбоку, ревниво озираясь на белого жеребца, и подгонял свое семейство.

И вот уже весь табун- порядка полутора тысяч голов, вошел в озеро и утолял дневную жажду, выбирая чистые протоки.

А на другом берегу озера, сбившись в группу, стояли мужчины, завороженные картиной водопоя. Обогнув озера и поднявшись на плотину, они стали приближаться к табуну. Двое самых смелых горожан, Виктор и Рахмет, направились в середину табуна. Лошади спокойно пропускали людей, расступаясь по сторонам, и, казалось, не обращали на них внимания, и только возбужденные жеребцы ревниво оберегали свои семейства, пользуясь оплошностью соседей, покрывали чужих кобыл и затевали беспощадные драки, взвиваясь огромными волнами над мирными сородичами. Две молодые мамаши, которые только сегодня ожеребились, старались держаться с краю с новорожденными жеребятами, которые еще неуверенно стояли на тонких ногах, окрас их шерсти напоминал окрас их матерей – рыжий и бурый с большими белыми пятнами-разводами.

У каждой лошади свой норов, своя стать и свой покровитель. Возле каждого жеребца сбивались в кучу его возлюбленные и жеребята.

В табуне царила своя иерархия, свои законы. Сила и значимость определялись количеством завоеванных красоток.

В самой середине табуна возвышался огненный вожак – Асаукула, его шею нежно пощипывала рыжая кобылка, горделиво поглядывающая на остальных приближенных.

Осторожный Генерал держался сбоку от всеобщего скопления, так спокойнее и надежнее, он был четырехлетка. А когда придет его время, он будет в центре табуна и все лучшие кобылицы будут рядом с ним.

Бывалые мужчины, как мальчишки, обсуждали повадки лошадей, забыв про свои железные тулпары. И каждый мнил себя вожаком со своим косяком, и, как в детских фантазиях, перевоплощался в этих скакунов, чтобы красоваться перед большим количеством кобылиц, и видел себя летящим впереди всех на скачках: « Я самый достойный, самый сильный и быстрый, могучий! »

И у каждого из их за плечами была своя дистанция, своя победа, своя высота и своя покоренная женщина.

И как облака отражались в озерной глади, так и мужчины отражались в этих скакунах, неповторимых, свободных и гордых кентаврах, обитателях степи.

 
Прочитано 1640 раз
Другие материалы в этой категории: Алена Брава. Дараванне=Прощение=Vergebung »
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии