Понедельник, 29 11 2021
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Владимир Киршин. Очерки частной жизни пермяков

  • Среда, 27 декабря 2017 08:49

В зрелости хватаемся за то, чего не хватило в детстве... С литературой - то же самое. Искусство так называемого "социалистического реализма" показывало реалии советской жизни в строго дозированной мере, определяемой идеологами ЦК КПСС. Виртуозность классиков того периода заключалась не только в создании драматических сюжетов и запоминающихся персонажей, но и в умении вместиться в прокрустово ложе цензуры.

В наши дни огромной популярностью пользуются бытовые, порой даже натуралистические зарисовки о прошлом. Люди старшего поколения, кому за пятьдесят, и воспоминания о "Союзе нерушимом республик свободных" не стёрлись из памяти, жадно глотают эти книги со словами: да, помню, докторская колбаса и вправду стоила три двадцать, водка - четыре двенадцать... 

Мы помним и любим свою молодость, какой бы она ни была.

"Созвучие" публикует ознакомительный фрагмент из книги "Частная жизнь: Очерки частной жизни пермяков, 1955-2001", автор - Владимир Киршин. Он родился в ГДР, но большая часть его жизни прошла в российской глубинке. Впечатления, описанные в книге - его личные либо рассказы непосредственных очевидцев.

Текст заимствован из журнального варианта, "Уральская новь", 13-2002.

1955. МЫ СИЛЬНЕЕ ВСЕХ В МИРЕ!

Кого-то еще на свете не было, кто-то уже успел набить себе шишек – а я в эти дни только родился. Я февральский, “рыба” по гороскопу. Но тогда про гороскопы ничего не знали, а кто знал – помалкивал.

Интересное было время! Пол-страны фронтовиков, и все молодые. Широченные брюки, пиджаки просторные, будто на троих пошитые, – реакция на только что отошедший сталинский стиль в одежде: полувоенные френчи и галифе. Сапоги уже не носят и планки медалей тоже. Но фуражки и ремни у школьников будут обязательны еще десять лет. Самая консервативная отрасль культуры от древних греков до наших дней – образование.

Частная жизнь в 1955 году едва зарождалась. Шок войны еще не прошел, человек инстинктивно отождествлял себя со страной. Мы победили, мы сильнее всех в мире! – это еще не стало газетным клише, это был факт. “Мы” важнее, чем “я”,– это еще не стало идеологической пустышкой, это была простая фронтовая мудрость. Поди-ка посиди в окопах под огнем – сразу “якать” перестанешь, и слово “товарищи” полюбишь на всю жизнь за то, что не бросили. Нет, “мы” – это сила. Было силой. Каждый знал свое место в строю, каждый знал, на кого равняться. Но потеря вождя расстроила ряды. Остались, конечно, портреты и заветы, возбуждала “холодная война” с Америкой, “ядерная гонка” и т.п., но... Горе утраты за два года притупилось, и люди стали учиться жить без вождя. То есть жить частным образом.

Версия, конечно. Взгляд из нынешнего далека. Но старожилы подтверждают. А сам я что тогда мог понимать – лежал себе в коляске индифферентно и аполитично так сосал свою частную пустышку. Коляски тогда были низенькие, этакие тележки с ручкой-дугой, круглыми обводами они напоминали автомобиль “Победа”.

История частной жизни в СССР чрезвычайно занятна, гораздо занятнее истории общества в целом. Она заковыриста, петлиста, подспудна и ветвиста до полной бессистемности. Она у каждого своя. И тем интереснее найти общие, знаковые образы: авоська... пианино... брюки клёш... Или вот недавно ушедший символ времени – бронированный киоск. Вот уж всем символам символ! Частная жизнь на пороге нового века дошла до крайности, до края, до полного разрыва с обществом, до личных баррикад, до землянок бомжей в городском лесопарке. Никому ни до кого нет дела: броня и баксы. Вот слоган частника образца 1997 года: БРОНЯ И БАКСЫ! Но уже в 1998-м на улицах губернского города появились стеклянные павильоны... Есть надежда?

Сейчас каждый из нас нет-нет да и оглянется на прошлое. Газеты дают архивные материалы, телекомпании крутят ретроспективные сериалы. Оглянемся и мы – чтобы вместе с безымянным лирическим героем сориентироваться в сегодняшнем дне и, если получится, заглянуть в завтрашний. Чтобы не упустить надежду.

Итак, условная частность – лирический герой по имени “я” родился в самой большой и самой счастливой, самой общественной стране мира...

 

1956. НАРОД-БЕЗОТЦОВЩИНА

Бурки! Кто помнит бурки? Это были такие сапоги из белого войлока. Края голенища прострочены через кожаную ленту, головки и пятка кожаные. Шикарная обувь. Откуда такое название – “бурки” – непонятно. Возможно, с Кавказа – там на плечах носили бурку, тоже из войлока. Бурки были, мне тогда казалось, у каждого: у папы, у мамы, у Хрущева на фотографии, у меня – хотя я только недавно научился ходить. А войлочные сапоги без голенищ назывались – боты. Были они черного цвета, на резине, с застежкой-кнопкой, позже – с молнией.

На 23 февраля 1956 года модницы надели приталенные платья, носочки и туфли на высоком широком каблуке, советские офицеры щеголяли в мундирах с отложными воротниками. Фронтовикам, привыкшим к закрытой наглухо груди, новые мундиры казались гражданскими пиджаками с погонами. Самая нижняя медаль в “иконостасе” была юбилейной – к десятилетию Великой Победы, на ней были выбиты два любимых профиля – Ленина и Сталина.

Вот тогда, в том феврале, и грянул XX съезд КПСС, осудивший культ личности Сталина. Никто не удивился, но мало кому это понравилось. Никита Хрущев ударил серпом по общему корню жизни, по нашему единственному, единому, драгоценному культу. Жизнь охнула и в ответ пустила миллионы частных корешков – люди стали думать не только о Родине, но и о себе иногда.

Точнее, люди стали думать о себе на почти законном основании. Раньше тоже о себе думали, конечно, но – украдкой. Не было греха страшнее, чем индивидуализм, за него убивали. Причем не власти убивали – соседи с помощью властей. Общество защищало свою целостность, какая там частная жизнь.

Но вот “бога” отменили. Остались Родина-мать, дедушка Ленин на картинке и живой народ-безотцовщина. Чего от народа ждать? Разбрелись. Стали делать вид, что вместе.

Пестрое наше население и жило пестро. Кто-то копил деньги на драповое пальто и шляпу, кто-то слушал Глена Миллера в компании себе подобных, кто-то ночью, занавесив шторы, писал воспоминания о сталинских лагерях.

Работали, конечно, как трактор. Работали почти бесплатно – за облигации, за трудодни. Пели частушки про рабство колхозное беспаспортное, пели и оглядывались: не заберут? Не забирали почему-то... Перевирали исподтишка по-хамски “песни советских композиторов” про целину. В оригинале:

Едут новоселы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит.

А народ пел, ёрничая:

Едут новоселы – морды невеселы,

Кто-то у кого-то стырил чемодан.

И все рефлексировали от идеологии: и поклонники Глена Миллера, и любители частушек, и носители “пальто из драпа” – все реагировали на политику каждый на своем уровне.

Один я был безучастен к общественной жизни, самороден и самодеятелен абсолютно. Кругозор мой начинался и замыкался на матери, а главными ценностями были: огромный желтый лохматый медведь, подлежащий вскрытию с целью исследования нутра, и игрушечная водокачка, подлежащая раскурочиванию с той же целью. Общество прощало мне мой индивидуализм (пока), а вот сломанные игрушки – нет.

 

1957. МАЛЕНЬКИЕ ЗЛЫЕ АМЕРИКАНЦЫ

Самыми агрессивными “частниками” в ту пору были стиляги. Они добивались своего права на частную жизнь открыто и активно. Ходячие транспаранты, демонстранты личной свободы – откуда они взялись в одночасье? Чуть потеплело – и пошла плесень. Сталин бы не допустил.

К стилягам примыкали абстракционисты, но те свои убеждения выражали не в костюме и танцах, а в живописи, и показывали ее не всем, а только своим да сочувствующим иностранцам. Но ход мыслей у них был все тот же, буржуазный, западный. А так как мы с Западом воевали “по-холодному”, то все стиляги и абстракционисты были наши враги. Их так и рисовали на карикатурах в “Крокодиле” – обоих в одном предельно гадком, вражеском лице обезьяноподобного мазилки. Отношение граждан к ним было единодушно: уроды. Различались только методы борьбы с ними: сажать, стрелять или перевоспитывать.

У нас в Перми стиляг, слава КПСС, не было. Были подражатели, нарушители норм костюма и прически – все наши, хорошие ребята и девчата, но вот бес их попутал – собезьянничали. С ними достаточно было комсомольцам побеседовать как следует, в присутствии инструктора райкома, – и все вражеское оперение с нарушителей слетало, они слезно раскаивались, вливались обратно в коллектив, и опять наши массы единым строем шли к новым свершениям.

Позже, году в 60-ом, я увидел настоящего стилягу. Здесь, в Перми, – я чуть с велика не упал. Около Дома офицеров стоял старикан лет 30-ти, одет как на картинке: брюки дудочкой, ботинки “на манной каше”, пиджак с плечами, галстук с обезьяной, кок на темени – ну всё. Я в восторге кинулся к приятелям – поделиться. А они моего восторга не поняли, идти смотреть на живого стилягу не захотели. Мало того, оказалось, они не знали, что такое “стиляга”, – хотя сами этим словом дразнились! И из-за этого стиляга в моих глазах вырос, а мои приятели как будто уменьшились. И лицо-то у него на самом деле было человечье, и вел себя он разумно, не дергался, и в одежде его было некое правило (как позже выяснилось – стиль)...

Но и в едином строю ходить тогда было чертовски заманчиво. В 1957 году мы запустили в космос СПУТНИК! 4 октября 1957 г. мы закинули 84 кг на орбиту – 947 км в апогее (новое слово). Это был первый в мире искусственный спутник Земли. Через месяц – второй, уже 508 кг на 1671 км. А там пошел и третий, гигант – 1327 кг на 1880 км. И все это – мы! Маленькие злые американцы отстали от нас на четыре месяца. И спутники-то у них были вшестеро мельче против наших, и запускали-то они их ближе и совсем не в мирных целях. Ну да что с них взять – империалисты, скоро помрут от зависти, без нашего вмешательства.

Бабки наши несознательные тоже на спутники ворчали: “Скоро разобьются”. Стариков тогда заботили налоги на усадьбу, на кроликов, на яблони. Пермь тогда была двухэтажная: бывшие купеческие дома, разделенные на 4-8 квартир, – кирпичный беленый низ, бревенчатый черный верх; бараки – целые поселки бараков по уши в грязи, тропы мощены досками (Пермь – столица бараков!); но много было частных домов с фруктовыми садами – вот их-то и обкладывали налогами. “Частный сектор” мешал социализму. Начиналось массовое строительство знаменитых хрущевских пятиэтажек.

На наполовину деревянном Комсомольском проспекте открылся новый кинотеатр – “Октябрь”.

 

1958. Дополиэтиленовая эра

Это когда полиэтилена еще не было и хлеб носили в авоськах. А покупали его в “ямке” – полуподвальном магазинчике на улице Карла Маркса, где со двора продавали керосин – для тех, у кого еще оставались керогазы. Всем жильцам нашего дома ставили газовые плиты (благосостояние росло) – керогазы выбрасывали, и они валялись везде, керогазы, пацаны их подбирали, выковыривали слюду из круглого окошечка сбоку и сдавали железо в металлолом, а именно – разбитному коротко стриженному парню в рубашке-“расписухе”, он объезжал дворы на зеленом фургоне, увешанном глиняными свистульками и воздушными шариками с волнующей надписью “Май”. Пацаны хватали их в обмен на покореженное железо и бежали прочь, радуясь, как туземцы, объегорившие глупого и жадного конкистадора.

В “ямке” продавали всё: чернила, оконную замазку и куриные яйца из ящиков, набитых стружкой. За яйцами надо было стоять. Давали по десятку в одни руки, и мать сдавала меня в аренду соседке, чтобы ей дали два. Я не протестовал, хотя стоять мне было ужасно скучно. Там, в очередях, я и научился созерцать – таращиться на стружки или на муравьев под ногами. Муравьи тогда были близко...

Со стадиона доносился бравурный марш:

Будет людям счастье –

Счастье на века.

У советской власти

Сила велика!

А никто и не сомневался. Насчет ума были сомнения. Выскочка Никита Хрущёв повсюду велел кукурузу сеять. Народ плевался, но сеял. А куда деваться?

 

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

Дома у нас стояла радиола “Даугава”. Она была очень красивая и сложная, и еще очень важная, похожая на квадратную голову фантастического советского божества. Она очаровывала светом зеленого глаза и завораживала неземными голосами, которые, если покрутить ручку справа, то мелодично свистели, то вдруг пугали внезапным рыком. Я был уверен, что слышу космос. Кругом все говорили только о космосе, о спутниках, все мне объясняли, что это такое, и никто ничего не мог объяснить.

“Поймать передачу” умели только взрослые. “Передаем последние известия”, – вдруг говорил уверенный голос и рассказывал нам про целинные урожаи, про Лумумбу, про кубинских повстанцев, идущих на Гавану.

Китайская дружба кончалась. Еще шли к нам из Китая настоящий китайский чай, синие китайские кеды – мечта каждого мальчишки; синие мужские шубы, овчиной внутрь и с капюшоном, – гордость пап; нарядные китайские термосы с драконами – предмет вожделения мам. Еще шли теннисные шарики, авторучки с золотым пером и много чего еще – и все превосходного качества и с неизменным клеймом – “Дружба”, “Дружба”, “Дружба”... Но “редиска” Мао уже замыслил измену, Сталин как в воду глядел, назревал китайский культ и “большой скачок” в коммунизм... Тут у некоторых возникали вопросы, но они их предпочитали не задавать: в стране была “оттепель”, конечно, но она могла кончиться в одну ночь.

А газовая плита – вот она, и баллон к ней в углу. Газ кончится – приедут дядьки на машине и заменят баллон. И никаких дров не надо и дровяников, и керосином не воняет. Цивилизация.

 

1959. СУРГУЧ НА ГОРЛЫШКЕ

Куба – любовь моя! Революционеры заняли Гавану, Фидель Кастро – премьер-министр народного правительства. 1959 год – начало новой большой дружбы.

В Перми всюду рвы и котлованы, на радость мальчишкам. Всюду толстые трубы, в которые жутко хочется залезть. Всюду стройки. Ломают старые частные дома, тянут водопровод, центральное отопление, газ. Возводят дешевые пятиэтажные дома из неоштукатуренного кирпича – долгожданное счастье “барачников”. О бараки! Английское слово “barrack” (казарма) стало родным, советским, и вот – предел мечтаний – ордер в благоустроенную квартиру, конечно – с соседями, но – какие-то одна-две семьи, всего-навсего! Зато с балконом, как у графьев. Восторг. Позже неблагодарное население их прозовет “хрущобами”: и некрасивые-то они снаружи, и тесные-то они внутри, и санузел совмещенный, и неудобна планировка... А когда заселяли – ох как праздновали! Вино тогда сургучом запечатывали поверх обычной железной пробки, и на дне каждой рюмки лежала крошка сургуча.

А балконы скоро и навсегда превратились в кладовки. С улицы до сих пор можно видеть изнанку частной жизни пермяков. Парадные хрустали у них в комнате выставлены, у всех одинаковые и оттого неинтересные. Зато на балконе! Бочки с соленьями, пыльные пивные бутылки, лыжи, немытый велосипед и ломаные санки за бортом, старинный буфет, синие трусы на просушке... Для писателя – панорама подлинной частной жизни, для райисполкома – головная боль. “Балконы не захламлять!” – требуют власти, блюдя красоту улиц. “Будем штрафовать!” – грозят пожарные, в тревоге за безопасность. Бесполезняк. Барачное сознание только могила исправит.

Как мы, мальчишки, были одеты. Плюшевое пальто, байковые шаровары поверх валенок, шапка с дерматиновым (обязательно – такая мода!) верхом, шарф завязан почему-то на спине. Бабушкины варежки на резинке с обсосанным в ледышку большим пальцем. И везде дырки, штопки и заплатки. Против новых вещей мы протестовали до слез: во дворе засмеют.

В четыре года первый раз пошел в кино, смотрел фильм про шпионов. Потом гонялся за шпионами со щепкой наизготовку, шпионы были за каждым кустом – но и у меня патроны не кончались. Однажды при мне поймали настоящего шпиона. Какой-то мужчина бежал по нашему двору, за ним трое резвых людей в штатском, они сбили его с ног, скрутили в клумбе, переломав наши цветы, и увели за угол – всё молча. Больше в эту игру мы не играли.

Год Луны. Все разговоры о ней, о нашей соседке. Мы запросто летаем к Луне, огибаем ее, фотографируем ее спереди и сзади, осыпаем вымпелами. Ее так и рисуют в “Огоньке”: Луна в платочке улыбается от уха до уха, как возлюбленная соседка Дуня, а вокруг нее хороводом наши спутники.

Популярны лекции о космосе. Мама с папой ходят и потом всем знакомым рассказывают с большим волнением.

Всё новое в стране называют “Спутником”: велосипед, электробритву, радиоприемник, лыжи, подстаканник – все “Спутник”, и расческа – “Спутник”. В каждом городе есть кафе “Спутник”, одноименный кинотеатр и пионерский лагерь. Обилие “спутников” никого не смущало: вокруг Земли их летало уже больше десятка (не считая американских). Запускали на орбиту грибки, бактерии, собак – Белку и Стрелку (наша стиральная машина называлась – “Белка”) и еще дюжину геройских дворняг – поговаривали о “человеке в космосе”...

И никто этого человека еще не знал, только мы с вами уже все знаем про него. Как приятно!

 

1960. МАЛЬЧИКИ В ЛИФЧИКАХ

1960 год. Все дети в чулках. Мальчики и девочки пристегивали чулки резинками к лифчику, и никто не считал лифчик принадлежностью пола. “Вова, ты надел лифчик?”. У мальчиков на коленках вечно были дырки от ползания по полу с машинками, в целях экономии нам в садике разрешали скатывать чулки бубликом, девочкам – нет. Такая дискриминация.

Домашний интерьер тех лет: лакированная мебель светлого тона, портьеры на дверях, скатерти с бахромой, оттоманки(диваны с турецкими валиками по бокам). Белые шторки на ниточках закрывали только нижнюю половину окна. Фарфоровые статуэтки на этажерках: балерины, кудрявые мальчики, голуби. Сувенир “Спутник” – шарик с четырьмя длинными усиками – был у всех.

Картины на стены вешали повыше и под углом к стене. Так же под углом вешали портреты партийного руководства – это в общественных местах, и зеркала. Симптом сталинского комплекса: зритель смотрел на партию снизу вверх, а свое отражение в зеркале видел прижатым к полу. При Хрущеве в моду вошли эстампы вплотную к стене – вровень со зрителем.

Шарики на спинке железной кровати, отвинтить – и в рот. Если между прутьями спинки засунуть голову – назад ее не достать никогда, хоть заревись.

По радио в тот год разучивали песни. Эфирное время тогда ничего не стоило, поэтому затейница не спешила: “Березы... Березы... Родные березы не спят. Записали? А теперь поем вместе с Владимиром Трошиным”:

Я трогаю русые косы,

Ловлю твой задумчивый взгляд...

Той зимой мой язык впервые примерз к санкам. На железном полозе был такой красивый иней – я лизнул... Вообще, я в детстве примерзал языком трижды: к санкам, к конькам и к дверной ручке. Трижды! Я уже тогда отличался недюжинным умом.

Ручьи, солнце и ожидание сухого асфальта. У меня был деревянный мотороллер с педалями, копия “Тулы”, и мне не терпелось его оседлать.

Лето. Белая панамка – три лепестка застегивались сзади на одну пуговицу, расстегнул – и она плоская, очень удобно стирать и гладить (маме). Песок в сандалях. “Секретики” – фантик под стеклом, закопанный в укромном месте, – девочки прятали, мальчишки их разоряли.

Мальчишек стригли наголо, но оставляли зачем-то челочку (чубчик). Стричь неслухов следовало ручной машинкой с тупыми зубьями, осыпая хлюпающий калганчик проклятиями и подзатыльниками.

Помню старый деревянный трамвай с рекламой “3%-го займа” на крыше: веревка вдоль окон, тормозное колесо рядом с местом кондуктора, звонки, грохот и колыханье, визг стали на поворотах. Кондукторша тогда с места не сходила, сидела барыней: “На передней площадке, передаем на билеты!”. Передавали. Двери не закрывались, большие парни на ходу соскакивали, где хотели. Их ругали.

Почетные грамоты работникам несли уважение, ими гордились, хранили. Хранят до сих пор, смеются да хранят. Портрет на Доске почета у проходной возносил трудягу до небес. Недавно пожилая доярка показывала мне платок – подарок от райкома партии за рекордные надои, сорок лет хранит, ни разу не надевала. Она счастлива тем годом, она уверена, что пожила, и только калека с примерзшими к компьютеру мозгами решится ее разубеждать.

 

1961. НАША ВЕСНА

Весна 1961-го. Планетарная весна, планетарная любовь: люди, страна, планета – всё моё, мы все едины, мы счастливы. Где-то там, на другой стороне Земли, копошится вредоносный старикашка “дядя Сэм” в звездно-полосатом цилиндре – но что он может против нас, против нашей весны!

И тут – как подарок – Юра Гагарин. Ясным апрельским утром голос Левитана по радио: “Передаем важное правительственное сообщение...”.

Мурашки по коже от голоса Левитана. Вот уж кто умел говорить о веках без фальши. Нараспев:

“Слава в веках первому космонавту Земли!

Слава советским ученым, конструкторам, инженерам, техникам и рабочим – покорителям космоса!

Слава советскому народу – народу-творцу, народу-победителю!

Слава родной Коммунистической партии – вождю и организатору всех наших побед!

Вперед к коммунизму!”

Ура! Такой позовет – безногие встанут и пойдут. Колоннами, с флагами, с песней, хоть куда – лишь бы вместе.

И Никита Сергеевич на трибуне с белым голубем на ладони. Наша весна.

Гимн – кому? Влюбленному человеку!

Захочет он – взлетит в ракете,

Изменит русла древних рек...

И широко шагая по планете,

Идет влюбленный человек!

Готов трудиться он на славу,

И я нисколько не шучу –

Ему любой маршрут по праву,

Любое дело по плечу!

Если вдуматься – жутковатый текст. Но вдумываться я лично еще не умел. Хотя пора бы, у меня были уже две проблемы: горячий суп дома и дисциплина в садике. О, эта дисциплина! Эти грозные напутствия по утрам: “Веди себя хорошо!” и вопросы вечером: “Как ты себя вел?”!

Это при том, что хулиганом я не был. Настоящих хулиганов у нас в садике привязывали к шведской стенке скакалкой, укладывали в постель без трусов или ссылали в чужую группу – нарушитель выл белугой, цеплялся за косяки, терял сандали...

Зато после садика был бесконечно длинный оранжевый вечер.

Частная жизнь в ту пору не умещалась в квартирах, вылезала во дворы. Взрослые играли в волейбол после работы, танцевали во дворах под Кристалинскую – летом это было каждый вечер. Парни мастерили деревянные самокаты на подшипниках и с грохотом гоняли вокруг дома.

Парни, парни – это в наших силах:

Землю от пожара уберечь!

– гремело радио.

А то затевали строить ходули. Качели. Подкидные доски – как они прыгали, наши парни, на этих досках: выше облаков!

На лавочке соседки судачили про новые деньги. С 1 января ходили нового образца и меньшего достоинства. А пучок лука на рынке как был 10 коп, так и остался. И Кубу бомбят...

В Перми застраивался микрорайон Городские горки – Бульвар Гагарина и улица имени национального героя свободолюбивого конголезского народа Патриса Лумумбы, зверски убитого проклятыми колонизаторами.

 

Фото со странички писателя на портале Проза.ру

 

Прочитано 1004 раз